Обладая нюхом лисицы, македонец с детства видел в юном Птолемее благодатную глину и с малолетства лепил из него будущего стратега. Спешно выданная за Лага мать Птолемея, скрылась в родовом дворце и тихо угасла там в молчании и скорби от позора. Лаг, будучи уже немолодым человеком старательно обходил стороной разговоры о том, что взял в жены девицу с ребенком во чреве. Поговаривали, однако, что сам Филипп приложил к этому руку… ну, не руку, конечно. «Отец дал тебе имя! – частенько грохотал Филипп, гладя по загривку коренастого мальчишку. – Я же дал тебе кровь, а кровь от крови не отступится никогда»! И, как назло, словно в упрек позору матери, Птолемей совсем не походил на Лага. Широкий в кости, плотный и тяжелый, умный и настырный, он был детской копией самого Филиппа. Отдавая Антипатру подросшего мальчишку, Филипп рассмеялся: «Обломай у этого куста ненужные сучки! Хочу, чтоб в единый ствол пошел! И давай, не рассусоливай, вырасти мне достойную опору»! Птолемей почему-то вспомнил, как невольно отшатнулся, увидев впервые, как спружинили ноги царского коня, когда Филипп весом каменной глыбы взгромоздился ему на спину. Он жил неистово, несся, словно необузданный жеребец, и комья из-под копыт его жизни летели камнепадом на всех, ломая, калеча и убивая тех, кто не сумел увернуться. Да и умер македонский царь так же внезапно, как и жил. Стоял, приветствуя подданных, раскрыв объятья своей славе, как вдруг покосился и рухнул навзничь. Небесная твердь словно опрокинулась с высоты, сковав оцепенением все живое. Никто и не заметил сразу, как мгновением раньше подступил к нему телохранитель по имени Павсаний, перебросился парой слов с царем, а после быстро пошел прочь. Опомнились, бросились преследовать убийцу, когда тот уже вскочил на коня. Мощный жеребец власти потерял наездника, а обуздать такую зверюгу в тот момент не решился никто, и тогда случилось то, что… На опустевшем постаменте власти случился сын Филиппа Александр. Бойся, мир! Стенай, ибо к власти пришел тот, кто изменит все!
Птолемей задумался. Власть пожирает людей. Жажда обладания ею столь велика, что, не упившись кровью, утолить невозможно. Три мощных столпа, три атланта держали ее, и она незыблемой платформой покоилась на их плечах. И теперь со смертью Филиппа эта глыба медленно клонилась, сполна черпая краями взбродившую ненависть покореных. Два Филипповых стратега, два бывалых, переваливших шестидесятилетний рубеж титана, два мудрых полководца, Антипатр и Парменион, подобно ощетинившимся львам, что скалятся, вцепившись в землю мощными лапами, защищая детеныша, восстали, готовые растерзать любого, кто решит покуситься на установленный ими порядок. За грозным ревом бывалых вожаков никто не расслышал писка котенка. Никто так и не смог понять, как и когда он поднялся зверем, возвышаясь над обломками Фив и оторвав от добычи окровавленную морду, вдруг жестко и громогласно прорычал: «Я – царь Македонии Александр»! Две крови, две неуемные силы, что соединились в нем, смешались и выплеснулись редкостным сплавом мужества и безрассудства. Два полубога, два легендарных героя, Ахиллес и Геракл, давших ему кровь, могли теперь узреть сквозь пелену истории, как высится в Александре живое воплощение их славы.
Птолемей вздрогнул и открыл глаза. В зале было тихо, и он невольно усмехнулся, когда мысли его обратились к древним мифам. Хирон. Старый мудрый кентавр! Кому, как не ему должен был отдать на воспитание сына царь мирмидонцев Пелей? Кто, как не он мог взрастить в маленьком Ахиллесе величайшего из воинов? Кто же еще, выкармливая мальчика сырыми медвежьими печенками, мог впрыснуть в него столь необузданную жажду крови и подвигов? Посев этих генов, дремавший почти два тысячелетия, проклюнулся и взвился мощным, взбродившим в безумном угаре урожаем. Потомок величайшего из воинов, кровь от крови легендарного мирмидонца, сын Филиппа, Александр. Узри теперь, Ахиллес, свою славу, пережившую века!(3)