Царь обращался к воинам по имени. Я был поражен. Мне показалось, что он помнит по именам всех.
В наших войсках стояла оглушающая тишина. Внезапно справа я увидел столб пыли, вьюнами поднимающийся в небо. Это означало только одно. Александр начал наступление. Мое сердце сжалось и замерло. Затем второй столб, смешиваясь с пыльным туманом, взвился вверх. Это ила Главкия последовала за илой Клита. Конница двигалась вправо по косой. Затем третья ила, потом следующая. Неприятель тоже пришел в движение, следуя наперерез царю. Я вдруг ощутил волнение земли под ногами. Македонская пехота пришла в движение. Наше войско растягивалось, но Александр продолжал удаляться от центра вправо. Я видел, как столб пыли из-под неприятельских копыт отсек конницу царя от остального войска, потому, что сражение завязалось много ближе, чем был сейчас царь. Мы еще не вступили в схватку, а вокруг уже шел ожесточенный конный бой. Я понял, что неприятель прорвал македонский фронт, потому как, оглянувшись, увидел, как вторая линия разворачивается в каре. Мысль о том, что Александр проиграл сражение, не успела даже поселиться в моей голове. Дикий трубный вой и оглушающий рев солдат дрожащей болью растеклись по телу. Прямо на нас неслись колесницы. Они были уже совсем близко. Я напрочь забыл все то, что должен был помнить во время битвы. Все поплыло перед глазами, смешалось, словно я был беспробудно пьян.
- Держись! Держись, малыш! – крикнул мне стоящий по правую руку седой пехотинец. – Наклонись вперед и упрись, что есть силы. Приготовься. Сейчас тряхнет.
Мне показалось, что я попал в жернова для зерна. Я был зажат своим щитом спереди и щитом того, кто сзади. Страшная сила давила мне в спину. Сариссы стоящих сзади, выставленные вперед, легли мне на плечи тяжестью каменных глыб. В голове грохотал военный барабан. Я подумал, что, если бы не шлем, она разлетелась бы множеством осколков.
Колесницы, сверкая наточенными косами на ободах, со свистом рассекали воздух, набирая скорость. Первая врезалась в пехотные ряды слева от меня. Она как-то легко проскользнула вглубь, словно выкосила шеренги. Я почувствовал, как волна, передаваясь от воина к воину, прокатилась поперек нас, сдавила шеренги с такой силой, что я едва мог вздохнуть. Я видел, как расступилась пехота, всасывая в себя колесницу, как сомкнулось кольцо позади нее, словно она была камнем, брошенный мальчишками с берега, когда после вода стирает его след. Фаланга поглотила в себе и лошадей, и колесницу и возничих. Неожиданно впереди я услышал крики, сливающиеся в единый рев. Аргианы, лучники и дротометатели бешено менялись местами, осыпая следующие колесницы градом стрел и камней. Раненные животные, потерявшие рассудок от боли и шума, метались, рвали постромки, нанося увечья и себе и людям. Легковооруженные хватали их под уздцы, висли на шеях, стараясь усмирить, пока другие стаскивали с колесниц кровоточащие обезображенные трупы.
Шум конного боя уже слышался откуда-то сзади. Только потом я узнал о том, что бактрийцы опрокинули греческую илу Мениды, оглашая окрестности каркающим ликованием, и устремились к обозам в обход развернувшейся во фланг второй линии нашего войска, но были остановлены пеонами во главе с Аристоном.
Мне никогда не забыть звук вступающей в бой фаланги. Металл по металлу. Волна скрежета покатилась справа налево, ушла назад, и я оказался в центре рубища.
Строй неприятельского фронта был прорван. Началась резня. Сарисса бесполезна в ближнем бою, я отбросил ее, как сумасшедший, изо всех сил размахивая коротким мечом. Понять, что такое ближний бой невозможно, пока ты сам не окажешься там. Это когда сначала уходит страх, потом силы, потом кровь и, наконец, жизнь. Если бы тогда не Александр, вряд ли я говорил бы с вами сейчас. Но об этом позже.
Если во время наступления ты окружен своими собратьями и общей идеей для чего ты делаешь это, то в ближнем бою оказываешься один на один с одной только мыслью - выжить. Я не знаю, сколько времени я то ли нападал, то ли отбивался, но я почувствовал, что голова вот-вот взорвется. Мне показалось, что у меня просто-напросто кипят мозги. Ремень от шлема, пропитанный потом и кровью, натер кожу под подбородком. Уловив мгновение, я расстегнул и сбросил его. Не было ни дуновения ветерка, и вся всклокоченная пыль пропитала воздух, которым я так старался дышать. Нет, не дышал. Я, словно голодный, хлебал его, но мне было все мало. Пыль липла к коже, а во рту солонел привкус крови.