Бой расползся по равнине, и я уже не знал, куда двигаться. Я как бешеный продолжал размахивать мечом просто потому, что хотел выжить. И даже об этом я уже не думал, просто отбивался и все. Ощущение того, что ты наступаешь ногами на еще теплую плоть мертвецов, а она вдавливается под твоим весом, и ты вязнешь в ней, вызывала чувство тошноты. Я спотыкался, падал, но вновь вскакивал и опять размахивал мечом. Как одержимый. Как сумасшедший. Как… Я никогда не хотел так жить, как тогда.
Я едва различал в пыльном тумане мечущиеся силуэты всадников, но не понимал, кто они такие. Я вообще уже ничего не понимал. Скрежет металла сливался со скрежетом моих собственных зубов, и я не могу точно сказать, что было противнее.
Я остановился на мгновение, чтобы вздохнуть. Моя грудь болела, и любой вздох словно выпускал внутри меня множество горячих колющих стрел. Они пронизывали меня, будто старались вырваться наружу.
Дальше произошло неожиданное. Персидский дротик, искавший меня все это время, скользнул по груди наискосок от плеча, распорол доспех, сломал ребра и ушел куда-то, вырвав кусок плоти. Так мне показалось тогда. В пылу битвы я просто не почувствовал, что металлический наконечник надломился, и кусок безразличной смерти застрял в кости. Единственное, что я успел подумать, что, наверное, только смерть может приносить такую боль.
Дальше я помню все как в тумане, словно кто-то чужой влез в меня и стал мной. Я почувствовал сильный удар сзади в шею в тот момент, когда этот кто-то входил в меня. Мир превратился в липкий гул, покачнулся и начал ускользать из-под ног, точно палуба гемиолы во время шторма. Я пытался удержаться на ногах, но земля раскачивалась все сильнее. День словно скатился под гору, и внезапная тишина обрушилась на меня. Словно через ткань, что сушат женщины на солнце, я видел размытые силуэты. Они то сливались, то вновь оказывались разъединенными. Вокруг меня исполнялся какой-то варварский ритуальный танец. Что-то, тучей нависло надо мной, и я почувствовал нечеловеческую боль от удара по сломанным ребрам. Я взревел, но тут же упал на оба колена. Пелена на мгновение рассеялась, и я увидел перед собой мощную фигуру, облаченную в доспехи, расшитые, словно рыбья чешуя, металлическими пластинами. Мое лицо почти уперлось в широкий кожаный пояс с изображениями каких-то безобразных чудищ. Кто-то схватил меня за волосы на затылке, потянул вниз, чтобы перед смертью я взглянул на него. Лицо его мало отличалось от того, что я только что видел на поясе. Мне показалось, что оно сплошь покрыто шерстью. Шерсть переходила в бороду, разделенную на несколько кос, концы которых были скреплены чем-то немыслимым наподобие бубенчиков. От него разило конским потом, мочей и прогорклым кислым маслом. Человек что-то выкрикивал на непонятном резком языке, исторгая брызги кровавых слюней и с силой дергая меня за волосы. Потом я увидел, как взлетает в сторону его рука, покрытая синими рисунками и кучерявыми волосами, как соскальзывает солнце по кривому лезвию …
Я закрыл глаза и в этот момент ощутил поверх себя всю тяжесть его тела. Вдруг оно почему-то странно изогнулось и повалилось рядом, почти увлекая меня за собой. Потом, через мгновение как-то странно отскочило и застыло с открытыми закатившимися зрачками.
«Вставай, Архелай, сын Менида! – услышал я знакомый голос откуда-то сверху. – Негоже свободному македонцу падать на колени перед варварами!»
Я поднял голову и увидел бога в запыленном шлеме с двумя окровавленными перьями и сияющей царственной улыбкой. Он протянул мне копье, с которого еще срывались теплые алые капли, и потянул с колен. Рыжий конь в бурых разводах сделал несколько прыжков, но царь остановил его и, оглянувшись, крикнул: «Да и войны воевать как-то лежа неудобно!»
Я смотрел ему вслед, и мне казалось, что он, Арес, бог войны парит над битвой, и под ним не просто конь, а Пегас, несущий его высоко и легко.
Я наклонился за своим мечом, но не удержался и повалился лицом в хрустящую пыль. Мне почудилось, что я расслышал голос, который шипел на ухо: «Ты ведь за ней пришел сюда?! Жри теперь вдоволь!» Второй голос заглушал его: «Неудобно войны воевать лежа».
Собирая последние силы, я перевернулся на спину и … и умер.
Я очнулся от страшной боли, иглами раздирающей тело. Кто-то рвал плоть на моей груди. Я хотел пошевелить рукой, но понял, что она скована холодными цепкими оковами. Я еще раз попытался шевельнуться, но шипы от оков только глубже вонзились в предплечье. Второй удар в грудь совсем вырвал меня из забытья. Я взвыл и открыл глаза. Испуганная птица, хлестнув по лицу расправляющимися крыльями, взмыла вверх. Ворон. Ворон рвал клювом мое измученное, но все еще живое тело.