- Чем меньше ртов, тем больше нам достанется, - поддевает его Леоннат.
- Угу, - кивает Неарх.
- Ну, нет! Я передумал, лишь бы не доставить вам такого удовольствия.
- Детеныши, - не глядя на Клита, замечает Парменион.
- Израстутся, - улыбается тот.
- Дожить бы.
- Доживешь. Как без тебя?
Перед тем, как дойти до пиршественной залы, македонцы рассыпались по дворцу. Выясняя, куда ведут коридоры, и что находится за каждой дверью, толпа добралась до высокой богатой резной двери, при которой в низком поклоне склонились два мальчика.
- Покои царя царей, - объяснил толмач.
С хохотом и гиканьем македонцы ввалились в сердце дворца. За дверью находилась комната, из которой куда-то вели еще несколько дверей. Комната для платья царя, комната для обуви царя, комната для того-то царя, комната для этого-то царя. Друзья сбились от перечислений. Наконец очередная дверь распахнулась, и взгляду явилась сама спальня.
- Ого, - не выдержал Александр, разглядывая огромную, застеленную зеленым шелком, расшитым с великолепным изяществом, кровать.
- Вот это да-а-а! – не выдержал Филота.
- Да сюда ж пол армии поместится!
- Ага! Вместе с обозом и лошадьми!
- Поле для сражений!
- Теперь понятно! – воскликнул Гефестион. – Наверное, Дарий здесь свое войско тренировал!
Птолемей услышал, как Филота шепнул ему на ухо:
- Бесполезно сегодня звать Гефестиона на завоевание Вавилона.
- Да, поле битвы обозначилось. Повоюет на шелковой траве с цветами.
- Им такие поля мять, не привыкать.
- Помню, Александр пришел ко мне, лет тринадцать ему было, Чувствую, спросить что-то хочет. Сам стоит, жмется, мнется, а я еще с утра все понял, как на Гефестиона взглянул. Тот, словно кошак, обожравшийся жирной рыбой. Весь сияет, лоснится.
- Ну, рыбка-то и впрямь не простая была.
- Так, говорит и так, сам красный, глазами пол дырявит. Я на него смотрю, вроде бы ничего не понимаю, а самому смешно. Ну, посадил я его и почище Аристотеля почти всю метафизику выложил, о причинах, источниках, следствиях, взаимосвязях, что из чего происходит и зависит.
- Представляю. Ты б ему еще анатомию преподал.
- Я про фиванский священный отряд, мол, эхеной здесь, пэрайбетаэ там…
- Знаешь, Птолемей, за что я тебя люблю? Ты подо все такое основание подводишь, что после твоих выкладок себя чуть ли не героем чувствуешь.
- А что я ему сказать должен был? Молодец, вырос?
- Приди он ко мне, я бы так и сделал.
- Не прошло времени, как явился с визитом Аристотель. Что, говорит, с царским отпрыском происходит? А я отвечаю, ничего, мол, не происходит. Он меня долго пытал, я и признался, что мальчик вырос. Он, кто да что? А как узнал, что сын Аминты, чуть не поперхнулся.
- Бедняга, Аристотель. – Филота почесал подбородок. - Он же слюнями тек, как Гефестиона видел, а тут царский сын. Ну, куда попрешь?
- А после Олимпиада? Куда смотрел? Как допустил? Кто разрешил? Вот такая история.
- Александру советчики не нужны. Я заметил, в последнее время он собирает нас больше для порядка, чем для решений.
- В мать пошел.
- Или в отца? – усмехнулся Филота. – Кто он там у него? Филипп? Зевс? Амон? Не удивлюсь, если здешний Ахурамазда тоже свои права заявит.
- Какая разница. Филипп, тот со стратегами советовался. И с отцом твоим и с Антипатром. Тот умом брал, а этот дерзостью.
Зала для приемов сочилась ароматами. Стол едва вмещал все богатство и разнообразие угощений. Харет распорядился подать все сразу и побольше. Он был настолько голоден, что едва сдерживался, чтобы не накинуться на еду немедленно. Еще утром, скудно позавтракав, войско подошло к Вавилону в боевых порядках и при полном вооружении. После поражения при Гавгамеллах и бегства Дария, правитель Вавилона Мазей укрылся в городе, приказав наглухо закрыть входы, и Александр был готов осаждать сердце Персии. Неожиданно, когда построения были развернуты, главные ворота распахнулись, и навстречу армии вышло многолюдное посольство. За Мазеем шагах в десяти следовали вельможи, жрецы, знатные горожане в дорогих цветастых одеждах с войлочными тиарами на головах. Дары из многочисленных золотых изделий пылали на солнце. Мазей поклонился, приветствовал Александра, после чего вместе с дарами сдал македонцу город. Вскоре царь взошел в золотую колесницу Дария, покрыв дорожную пыль на плечах алым плащом. Великолепные голубые ворота Иштар, окаймленные белыми и золотыми быками и лошадьми, были открыты, широкие проспекты плескались разноцветием ликующей толпы, улицы усыпали мириады лепестков. Горожанам не терпелось увидеть чужеземца, грубо поправшего вековые устои персидского-мидийского правления.