- Боги, - едва шевеля языком, произнес македонец, - кто-то переломал мне все кости, потом хотел сжечь, но, видно, отказался от этой затеи. Еще одно такое веселье, и Мойры оборвут мою жизнь.
Птолемей потеребил Таис за плечо.
- Вставай. Если мне не изменяет память, а она мне, кажется, изменяет… Короче, сдается мне, ты – виновница вчерашней вакханалии.
- Отстань, - отмахнулась гречанка. – Я хочу спать.
- После всего, что ты натворила, ты еще можешь так безмятежно спать?
- Могу, хочу и буду, - огрызнулась Таис, переворачиваясь на другой бок.
- Исчерпывающий ответ, - обреченно заключил Лагид, слезая с кровати. – Эврилох!
Никто не появился на зов.
- Проклятый мальчишка, вечно его где-то носит! Уберу с глаз долой!
Не успел Птолемей произнести последний звук, как дверь распахнулась, и в зал вбежал паж с тяжелой, наполненной углями жаровней.
- Ну вот. Опять не удалось избавиться от тебя. Хитрая пройдоха, вечно вывернешься в последний момент.
- Я бы вывернулся раньше, Птолемей, но костровничий едва успел распалить угли.
- А чего такая тишина?
- Так никого. Только охрана, и те едва на месте удерживаются, словно по нужде их распирает. Все уже сбегали посмотреть на кострище. Знатно горело, до сих пор дым столбом стоит.
- Да-а-а. Видать Дионис над нами поглумился.
- А женщина-то теперь знаменита. Только о ней разговоры и идут.
Птолемей скрытно улыбнулся в усы.
- Царь уже встал?
- Он теперь хорошо, если к вечеру отойдет. К нему полночи консилиум лекарей ходил. Говорят, он в безумие впал, рвался дворец тушить. Его к утру едва успокоили.
- Ладно, уговорил, - мягко произнес Птолемей.
- Оставишь меня?
- Ох, лисица. Клянусь собственной шкурой, вернемся домой, сдам тебя в ученики к ритору, из тебя точно толк будет.
Занимался вечер. Птолемей различил вдалеке фигуру царя. Александр шел быстро своей знаменитой пружинящей походкой. Как бы там ни было, но он воспримет увиденное с достоинством. Пожалеет? Да. Но ведь никто из его подданных не увидит, что произойдет в его душе. Лишь однажды, спустя много времени он случайно с сожалением скажет об этом. Потом. Не сейчас. А сейчас все видят его, закутанного в белый меховой плащ, царственного и спокойного. Головную боль, Персеполь он спрячет подальше, поглубже, в недосягаемых глубинах своего сердца. Быть царем трудно, но он может.
Морозная свежесть приправлена запахом гари. Снег на много стадиев вокруг лежит грязным покровом. Издалека Александр увидел одиноко торчащие каменные колонны. Они вчера еще величественно поддерживали свод тронного зала, а теперь высятся голые, словно не понимая, для чего остались стоять. Двое совершенно пьяных пехотинцев испражнялись у всех на глазах, радуясь, словно дети, когда струи мочи шипели, закипая на раскаленных углях. «Толпа. Чернь, - подумал Александр. – Они так и остались пастухами».
Видя своего монарха, люди с приветственными криками начали собираться вокруг него. Они выкрикивали его имя, рукоплескали. Чему? Александр подумал о себе. «Можешь все?!» - его мысли сгустками крови ударили в виски, отражаясь ответом: «Царь царей. Варвар».
Александр отправился к другу. Страж проводил его в незнакомые покои, распахнул дверь. Гефестион лежал на кровати с полотенцем на лбу. Завидев царя, он метнулся, желая встать, но Александр жестом остановил его. Опустившись на колени возле кровати и, положив голову на колени другу, он замер, а после спросил почти шепотом:
- Скажи, Гефестион, кто я теперь? Варвар? Тиран?
- Ты – царь. Величайший из всех. Ты можешь все, никогда не позволяя лишь одного.
- Чего, Гефестион?
- Сомневаться.
(1) К. К. Руф «История Александра Македонского». Книга V, глава 4.
(2) По дороге к Сузам навстречу Александру вышло около 4 тысяч искалеченных греков, что долгое время находились в плену и подвергались истязаниям. Они отказались вернуться в Грецию, стесняясь своей судьбы. Александр одарил их землями, выделил скот, заплатил каждому по 3 тысячи динариев и прибавил к этому по 10 дорогих одежд.
(3) К. К. Руф «История Александра Македонского». Книга V, глава 6.