Багой шел босиком. Изнеженные стопы ощущали тупую боль при каждом шаге. Браслеты дружно позвякивали, словно старались скрыть мучения. Туфли исчезли еще несколько дней назад в суматохе бегства, пленения и унижения.
Лагерь, разбухший бесконечными рядами походных палаток, тонул в темноте, солдатской вони и гоготе. Повсюду сновали мощные мужчины, источающие запах несвежих тел, перепревшего вина и пропитанных кровью и потом доспехов.
Александр остановился в доме местного управляющего. Небольшой зал был до отказа набит народом. Царь праздновал победу. Душно коптили многочисленные светильники. Слуги сновали с подносами и амфорами. Звуки мелодии тонули в грохоте праздника. Багой боязливо огляделся. Казалось, никому не было дела до завернутого в темную накидку юноши. Провожатый дал знак персу оставаться на месте и исчез. Вдруг все стихло, люди расступились, и Багой оказался в истоке образовавшегося коридора. Человек, что сопровождал юношу, что-то говорил, наклонившись к царю. Багой не сразу узнал Александра. Юноша почти задохнулся от страха, когда его выволокли на середину зала и сорвали накидку. Он озирался по сторонам, словно котенок, попавший в логово диких псов. Постояв несколько мгновений, Багой бросился на пол, раболепно склонившись перед новым владыкой.
- Поднимите его, - засмеялся Александр, - а то чего доброго он себе лоб отобьет.
Растерявшись и не решаясь подняться, юноша бросил на царя мимолетный взгляд. Александр полулежал на ложе, облокотившись локтем о коленку своего собеседника. Багой узнал в нем того, что при их первой встрече сопровождал царя. Ни во внешности, ни в поведении Александра не чувствовалось властности, словно он был простым воином, таким же, как и все, кого Багой видел вокруг. Светлые волосы спускались на плечи нерасчесанными прядями, никаких знаков отличия при царе не было, одежда состояла лишь из тонкого льняного хитона. Да и поведение Александра вызвало в душе Багоя смятение. Тот, что возлежал подле царя вел себя вызывающе, то наваливаясь на повелителя, то выхватывая у него из рук кусочки пищи, то закатываясь неудержимым смехом. Похоже, ни самого царя, ни окружающих это нисколько не беспокоило.
- Так, значит, это и есть дорогой мальчик Дария? – не то спросил, не то просто сказал Александр.
Имя убитого повелителя оцарапало душу холодной безысходностью. Багой немного понимал греческую речь и мог разобрать общий смысл слов.
- Теперь ты владеешь всем, что принадлежало ему: и государством, и казной, у тебя его гарем и семья. Похоже, это последнее, чего тебе не доставало.
Александр пристально рассматривал наследство. Багой ежился под его взглядом, словно вновь стоял голым на невольничьем рынке.
- Александр, - позвал царя собеседник, но Александр не ответил. – Александр.
Сотрапезник пнул царя плечом.
- А? Ты что-то сказал, Гефестион?
- Сглотни, а то слюни почти текут у тебя изо рта. Интересно, а он так же хорош в постели, как и собой?
- Хочешь проверить?
- Только после тебя, - в тоне Гефестиона проскользнули звонкие нотки.
- Ну что ж. Посмотрим, так ли хорошо он танцует, как я о том наслышан. Спросите, какая музыка ему необходима для танца.
- Любая, мой повелитель, - перс почтительно поклонился.
- О-о-о! Да он еще и по-гречески говорит.
- Похоже, ему нет цены! - с сарказмом воскликнул Гефестион. – Ну что ж! Станцуй нам! Милый!
Багой нерешительно начал танец. Он старался изо всех сил, но почти впал в отчаяние, понимая, что у него ничего не получается. Песчинки и камешки на неметеном полу причиняли боль. Закончив танец, Багой едва заставил себя взглянуть на царя. Александр слез с ложа и подошел к рабу.
- Что ж. Здесь тот случай, когда слава не поспевает за талантом.
Багой покраснел. Царь оказался невысоким, ниже его самого ростом и ладно сложенным человеком. Он смотрел так просто, что невозможно было подумать, что он только что завоевал половину света.
- Филипп, отведи мальчишку в мои покои! – куда-то крикнул Александр. – Накорми и прикажи Агелаю подобрать ему обувь! Он сбил себе ноги!
- Только промой его получше! – вдогонку крикнул Гефестион. – Нам и своей грязи хватает!
* * *
Александр всегда заботился о войске. Он думал обо всех, о каждом. Думал он и о себе, но только потом, после, в самую последнюю очередь. Он бросался в битвы первым, и уходил с поля сражения последним.