Багой вернулся в шатер, застав царя задремавшим за столом. Ладонь, словно подпорка колонны поддерживала тяжелую голову, которая то и дело соскальзывала, рискуя упасть и удариться о доски. Александр казался пьяным, упорно борющимся с тяготением. Багой проскользнул мимо невесомой тенью, схватил с кровати плащ и осторожно накрыл плечи повелителя.
- Птолемей, - в голосе царя слышались нотки неуверенности. – Ты – великий миротворец…
- Александр, - не дослушал Лагид, протягивая царю кубок. – Я тоже рад, что все разрешилось.
- Ты даже не спросишь, зачем я пришел?
- А какая разница. Хотя, впрочем, справиться о моем здоровье, наверное.
- Верно.
- Надеюсь, - Птолемей присел на краешек стола, - наш неистовый друг не сильно помялся за ночь? Неарх рвет и мечет. Гефестион совершенно не дал ему спать, и теперь он объедается у Кратера, компенсируя недосып.
- А что Кратер?
- Кратер? А что ему сделается? Спокоен и велик. Стиснул меня лапищами, а потом извинялся, что про царапину забыл.
- Покажи, что с рукой.
- Лень. Поверь, Александр, с большим удовольствием, я бы сыграл с тобой партию в кости.
- Будь по-твоему.
Александр поставил кубок и дружески похлопал Птолемея по плечу.
- И все ж, спасибо.
* * *
Багой очнулся, когда понял, что паланкин опустили на землю. Он одернул шторку, тяжело свесив ноги. Ему показалось, что за эти дни он превратился в глубокого старика. Дворец был словно пропитан вязкой массой, преодолеть которую стоило немалых усилий. Было тяжело дышать. Казалось, те, кто находились вокруг, поглотили весь воздух. Где-то вдалеке рыдала Роксана, и, словно в псарне, ей подвывали рабыни. Суеты не было. Повсюду висела удушливая тишина. Шепот, похожий на шелестение увядшей травы, таял, уносимый легким колыханием. Багой остановился около зала, собираясь с силами, чтобы войти. Он взглянул на мальчика стража у двери. Тот кусал до крови губы, стараясь сдержать слезы, но они непослушно и молча катились по щекам. Багой вопросительно качнул головой, и страж понял беззвучный вопрос.
«Кончается», - прошептал он, но тут же вновь прикусил губу, словно испугался собственных слов.
Перс вошел в зал, наполненный неподвижными живыми статуями. Встревоженная муха метнулась прочь, с грохотом ударилась о стену и, недовольно и пронзительно жужжа, перелетела на другое место. Сквозь распахнутые ставни валил отяжелевший сумерками воздух, принося с собой запахи города. Сероватая белизна уже подернула лицо Александра, сгоняя со щек яркий нездоровый румянец. Он тяжело сглотнул. Глоток прокатился сквозь прозрачную кожу на шее и застыл в груди…
Вавилон. Капризная жемчужина Азии… Город, избалованный роскошью и развратом… Желаннейшая из гетер, привыкшая подставлять стопы для поцелуев величайшим из мужей… Кокетка, что позволяла обладать собой, раскинув белостенные бедра, лишь достойнейшим из царей… Неверная, изощренная в интригах возлюбленная… Сгорбленная, облаченная в покрывало из горя и сумерек, она молча скорбит в ожидании смерти последнего из избранников… В самом сердце ее, отсчитывая последние мгновения все еще бьется сердце Александра.
Десять…
Девять…
Он еще здесь. Здесь… Еще… Мир, что надломлен и перевернут, еще принадлежит ему. Величайший из воинов и царей! Убийца или созидатель?! Бог или человек?! Мир до сих пор не оправился от его жизни, а сможет ли пережить смерть? Но это потом, а пока Александр еще жив, он еще здесь…
Восемь…
Семь…
Тихое ровное дыхание. Оно едва ощутимо. Испещренные сухими запекшимися трещинами губы, сомкнуты. Бледная печать молчания – итог. Все уже сказано, но голос… Он где-то здесь, звучит в ушах, словно шепот ветра. И не стих еще, и не уловить уже. Он еще здесь, между востоком и западом, между жизнью и смертью, между прошлым и будущим.
«Александр, кто будет править твоей огромной империей? Кому ты оставишь ее?»
Шесть…
Пять…
Тишина оглушает, проникает внутрь, давит. Она почти вызывает боль.
«Александр… ксандр…андр…» - как странно звучит его имя. Звук отражается от остекленевшего безмолвия. Имя вне его, вне пространства, вне времени…
«Достойнейшему…». Выбор сделан, но каков он? Каждый - достойнейший. Мужчины с суровыми лицами и тяжелым взглядом. Столько смертей они видели, но сейчас не готовы увидеть еще одну. Эту.