Четыре…
Три…
Брови так знакомо сходятся у переносицы. Видно, что мысль приносит страдания. Или он видит будущее? Или кто-то невидимый шепчет на ухо? Кто? Гефестион… Филипп… Амон… кто? Или смерть зачитывает приговор?
Два…
Он еще здесь… еще жив…
Один…
Веки чуть заметно дрогнули, складка на лбу обмелела, распуская уставшие брови. Сердце Александра остановилось. Нет, оно не взорвалось, не разлетелось мириадами осколков, оно просто остановилось. Тихо, словно побоялось обеспокоить, словно испугалось прервать его мысль, словно… Никто не заметил этого последнего толчка, слабого, нерешительного. Никто еще не знает, что мир есть, а Александра в нем уже нет. Жизнь – стрела, выпущенная упругой тетивой. Вылетела, и никто не нашел, где упала. А упала ли?
• * *
Невыносимая жара липла к телу едким потом, покрывала волосы сырой вязкостью. Удушливый запах прогоревшего масла стекал со светильников, оседая повсюду. Прошло уже три дня, но никто ни разу не зашел в этот зал. Багой сидел у изголовья царского ложа, неподвижный и похудевший до восковой прозрачности. Лицо окаменело мраморной скорбью, глаза темными бездонными тоннелями смотрели в одну точку. Тело Александра оставалось нетленным, и Багой все еще не мог поверить, что смерть все-таки выиграла у него единственную последнюю битву. Лицо усопшего оставалось спокойным, морщинки страданий разгладились, и полуулыбка придавала облику умиротворение.
Багой поднялся, смочил тряпичный ком в кратере с водой и вновь замер, опершись о стол руками. В углу на полу грудой лежали высохшие загрубевшие тряпки. Никто не побеспокоился дать распоряжение убрать их. Всем было некогда, ибо те, кто считал себя приближенными, были заняты более серьезными делами, чем смерть царя. Они делили его власть. Где-то в глубине Багой был даже рад, что никто не снует здесь, и Александр, наконец, всецело принадлежит ему. Перс подумал о Дарии. А любил ли он его? Ответ показался странным. Нет, не любил. Преклонялся, отдавался, благоговел, уважал – все, что угодно, но не любил. А Александр? Мысль раскололась, еще даже не зародившись, ибо ответ мощной волной смел вопрос. Его нельзя не любить.
Багой вспомнил первую ночь с Александром, когда, дрожащий от страха и неизвестности, остался с ним наедине. Войско покинуло Гекатомбил и теперь стояло лагерем в двух днях пути к востоку. В тот вечер почему-то не явились многочисленные слуги, чтобы переодеть царя в ночное платье, не появились и вереницы наложниц. Впрочем, они не появятся никогда, но Багой тогда не знал об этом. Царь был один. Обстановка шатра казалась убогой, полностью лишенной роскоши. Перс сиротливо осмотрелся. В голове заарканенной птицей забилась мысль, что Александр – царь варваров, и варвар сам. Юноша уже решил, что при случае убьет себя, чтобы вновь не терпеть унижение и боль. Не поднимаясь с кресла Александр пристально рассматривал живое наследство. Багою казалось, что его взгляд проникает внутрь и копошится там, заглядывая в каждый уголок души.
- Как твои ноги? – вдруг спросил Александр. Юноша отшатнулся, не зная как правильно ответить.
- Благодарю тебя, повелитель, - промямлил он почти шепотом и поклонился.
- Надеюсь, ты сыт и ни в чем не нуждаешься? Если это не так, скажи.
- Пусть мой повелитель не беспокоится. Я счастлив…
- Счастлив? – перебил Александр. – Сомневаюсь. Ты дрожишь, словно лист на ветру.
Александр встал. Багой был готов пасть к его ногам, но царь остановил его.
- Не припомню, чтобы я вызывал тебя подметать здесь пол. Думаю, ты здесь для другого.
Багой понял, как непочтителен, и бросился расшнуровать хозяину сапоги. Он едва смог скрыть удивление, увидев, что ноги великого завоевателя обуты в пыльные разношенные сапоги. Александр тут же заметил смущение.
- Сапоги не новые. Это верно. Воину должно быть удобно на маршах, и царю приходится с этим мириться.
В палатке было достаточно холодно. Кожа стен отдавала сыростью, но, казалось, Александра это ничуть не беспокоило. Он разделся сам, оставаясь нагим в неуютном полумраке. Босые ноги ступали по холодному полу так, словно он был устлан дорогими коврами. Багой еще раз огляделся. Ничего лишнего. Небольшая спальня едва вмещала узкую походную кушетку, стол, кресло, сундуки с бумагами. Зачем он завоевал Азию, раз продолжает оставаться царем убогих воинов? Что говорить о них, раз быт царя пропитан суровыми лишениями? Для чего они, влекомые им, покинули богатые города, вновь оказавшись в нетопленных палатках? Неужели слава завоеваний – это что-то другое, отличное от роскоши и почета? Неужели стоило так долго воевать, чтобы стоять теперь нагим в полутемной изношенной палатке.