Одно из столкновений с Гефестионом Багой не забудет никогда. Александр откинул полог палатки и, опершись локтем о столб, поддерживающий вход, замер. Прищурив глаза и сдвинув брови, он напряженно смотрел на противоположный берег Танаиса. Смеркалось. Расплывавшиеся в белизне дня скифские костры постепенно концентрировались в темноте. Теперь Александр видел их четче. За последние три дня он пересчитал их, наверное, сотню раз. Он постоял так какое-то время и вернулся внутрь палатки. Слабость после последнего ранения заставляла его проводить в постели бо;льшую часть времени. И на этот раз смерть не посмела подступиться к Великому. Она покружила около и отошла, предоставив Александру самому решить, идти ли с ней или остаться. Она не рискнула прервать его жизнь здесь, в такой дали от центра мира. Нет, Великий должен умереть в Великом городе. Кирополь, видимо, не достаточно хорош для Александра. И теперь он с трудом оставался.
Прошло не более месяца с того дня, когда его, скорее мертвого, нежели живого, принесли на руках в лагерь. Когда-то он сказал Гефестиону, что мужество лишь тогда имеет смысл, когда оправдывает цель. Великие битвы остались в прошлом, и теперь Александр вел изнурительную, почти партизанскую войну по усмирению мелких восставших скифских племен. Великие города тоже остались позади, сменившись маленькими никому не известными городишками. И они, и их жители день за днем, месяц за месяцем изматывали и так истощившиеся силы теперь уже македонско-варварской армии. Но Александр упорно вел всех за собой, потому, что впереди была мечта – край ойкумены, предел мира.
Он только что осадил Кирополь, сравнял с землей окрестные города и обрушился на сильное племя мемакенов. История даже не вспомнит, как называлась их столица, но не забудет распластанного на земле Александра, бесчувственного, с зияющей раной на шее. Упорство обороняющихся вызывало у царя приступы необъяснимого гнева. Чем упорнее они сопротивлялись, тем упорнее он осаждал их. Отряды Милеагра и Пердикки предпринимали одну за другой безуспешные попытки овладеть городом, как вдруг громом разразился вопль: «Царь убит!» Камень из пращи с такой силой поразил его в шею, что Александр, потеряв сознание, упал с коня. Мгла застлала глаза, и мир вокруг свернулся, превратившись в гулкий комок. Еще не оправившись, проявляя и здесь безрассудное мужество, царь все-таки захватил город, не оставив после себя камня на камне.
Вернувшись и дав указания закладывать на этом месте город, Александр слег в постель. Полежав так недолго, он вскочил и бросился с легким отрядом через Танаис усмирять скифов. Плоты были построены в кратчайшие сроки, и завоеватель возглавил переправу. Защищаемые черепахой щитов македонцы своим упорством вызывали смятение в рядах врага. Словно стрела, царь первым врезался в построения варваров, смял и разметал их по степям. И хотя голоса его не было слышно, один вид Великого вселял в соратников уверенность в успехе. Иного и быть не могло, Александр просто не умел проигрывать. Смерть и в этот раз посмотрела на него исподлобья, но даже не рискнула приблизиться. Так, поворчала и отошла прочь. Македонец гнал варваров еще восемьдесят стадиев, после чего оставил преследование, приказав, однако, войску продолжать вплоть до самой темноты. Он, обессиливший и почти падающий с коня, был подхвачен верными руками телохранителей и доставлен в лагерь, где вновь слег. На сей раз слабость, отравление и жар возобладали над его гибрисом, и он лежал исхудавший и расстроенный.
Гефестион, вернувшийся уже под утро, поспешил справиться о друге. Так, покрытый пылью и кровью, благоухая собственным и конским потом, не сняв даже доспехов, он ворвался в палатку царя. Тут же при входе, натолкнувшись на мальчика по имени Эксцепин, и не успев до конца выругаться, македонец споткнулся о Багоя.