«О, псячье племя!» – воскликнул Гефестион. – «Куда прете, безродные выродки?! Пошли вон! Подзаборная шваль!» Македонец замахнулся в желании отвесить Багою подзатыльник, но промахнулся, задев ладонью металлический чан, что юноша держал в руках. Сосуд опрокинулся, обдав Багоя мочой и фекалиями с головы до ног. Гефестион застыл в изумлении, а после разразился безудержным хохотом. Слезы обиды потекли из глаз перса, и он едва сдерживался, чтобы не разрыдаться в голос.
- Это слезы радости, сынок! – хохотал македонец. – Воистину, ты счастливейший из смертных тварей! Искупаться в моче божественного царя – редкостная удача! Иди, расскажи об этом всем! Они умрут от зависти!
- Гефестион, - послышался голос Александра.
- Как ты? – весело спросил тот, откидывая полог в покои царя.
Македонец сделал это так легко, словно и не гонял весь день по степям ошалевших скифов. Лицо царя оставалось серьезным.
- Тебе не кажется, что ты переходить всевозможные пределы? – сурово спросил Александр. – Тебе доставляет удовольствие цеплять мальчишку?
- Всевозможные пределы, - повторил Гефестион. – Интересно. Не помню, чтобы ты обозначал их когда-либо. Если я не ошибаюсь, еще в детстве ты просил быть с тобой, и тогда весь мир пополам. Или я попутал что-то?
- Не попутал.
- Тогда как? Или ты уже вбил колья между твоими и моими пределами и просто забыл мне об этом сказать?
- Гефестион, я царь…
- Прости, - перебил сын Аминты, - я призабыл. Хорошо, что напомнил, царь.
- Так вот, - невозмутимо продолжил Александр. – Последнее время ты не похож сам на себя. Мне не нравится, как ты себя ведешь.
- Постой, Александр. О, прости, мой царь. Давай разберемся по порядку. Во-первых, я не мальчик, чтобы думать, как себя вести, чтобы мне не выпороли попу. Во-вторых, меня уже начинает напрягать, что над тобой, да и надо мной ржет все войско. И знаешь, что говорят?
- Что?
- Боги! Неужели интересно? Ну, изволь. Они говорят, что не ты победил Дария, а он тебя, ибо все больше и больше ты смахиваешь на него. И твой двор, и ты сам уже глубоко поражены персидской заразой. Этот ихний бог, Ахурамазда, или как его там, вселился в тебя, и твоими руками вершит месть. Те, кто шел за тобой, теперь стали тебе врагами. Филота. Я терпеть его не мог. В том нет секрета, но войско его любило. Парменион. Ему стоило так долго служить и твоему отцу и тебе, чтобы ты не нашел для него лучшей смерти. Да и мне, по ходу дела, не так долго осталось. Смотри-ка, какую чудненькую замену ты мне нашел. Этого лягушонка с длинными лапками, Эксцепина. Хорошо придумано! Ты отсылаешь меня с поручениями, а сам тоскуешь у него на груди, потому, что он, видите ли, напоминает меня. Это ж до какой степени нужно потерять ко мне уважение, чтобы увидеть в этом жалком тщедушном подобии некое сходство со мной?!
- Послушай, - с трудом произнес Александр. – Ты пришел добить меня?
- Я шел с целью помочь тебе, сказать, что скифы теперь не скоро сунутся, но вижу, что ты справляешься и без меня. Ну что ж, - Гефестион понизил голос, - про скифов я тебе доложил, а остальное сделают твои умельцы.
Гефестион обреченно махнул рукой и направился к выходу.
- Смотри, не добей себя сам, - сказал он и скрылся за пологом.
Однако Багой помнил и другой день, когда после ранения Александра первый раз увидел Гефестиона. Индия пожирала металл и людей. Оружие ржавело и приходило в негодность, а люди умирали в муках от непонятных болезней и ядовитых укусов. Уже остался позади Гифасис, в котором оборвалась и утонула мечта Александра достичь пределов мира. Оптимизм войска сменился усталостью и унынием, да и однообразный ландшафт, скучно тянущийся по берегам мутноводного Инда, порядком надоел. Тропические леса кишели воинственными индийцами, которые внезапно налетали откуда-то, кусали краешек войска и исчезали. Может быть, Александр и был бы рад покинуть индийские земли, но наглость местного населения раздражала его до крайности. Даже вечерние трапезы сделались какими-то скучными. Уже не слышались остроумные шутки Клита, который, выпив задорно хохотал, выплескивая наружу разверзнувшуюся душу. Не было Филоты, утонченного, отчеканенного, словно дорогое украшение. Его тонкий острый юмор всегда уютно поблескивал среди грубых неотесанных насмешек. Не было и Каллисфена, всегда готового подвести философскую подоплеку под любой спор. Уже не слышался мягкий со слезой голос Кена, умевшего погасить любой спор, направив его в русло дружеского примирения. Александр только что похоронил своего первенца и теперь избегал встреч с женой. Роксана тоже вела затворнический образ жизни, предпочитая уединение в шатре. Она стыдилась показаться мужу, чувствуя свою вину в столь великой неудаче.