- Пока твою палатку не разобрали, пойди, отдохни в моей. Вина там навалом. Думаю, тебе хватит. Только смотри, не увлекайся. Я вскоре составлю тебе компанию.
- Если повезет, - улыбнулся Птолемей и пошел прочь.
- Да, Кратер! - окликнул он друга. – Забыл тебе сказать, приготовься теперь ты объяснять этому безумцу, что все лошади в нашем войске сдохли, и по этой причине мы никак не можем удовлетворить его просьбу сломать себе еще и шею.
Кратер тоже улыбнулся, озадаченно почесав смуглый лоб.
Поднялся шум. Все хотели приветствовать царя. Войско ликовало. Александр был доволен. Люди тянули руки, надеясь дотронуться до божества. На середине дороги он остановил носильщиков, давая понять, что остаток пути намерен пройти сам. Никто не рискнул спорить. Телохранители помогли Александру подняться. Гримаса боли исказила лицо, но он совладал с чувствами. Гефестион наблюдал за царем, стоя поодаль на небольшом возвышении. Он не мог заставить себя подойти ближе. Какая-то непонятная сила внутри удерживала его. Хилиарх ощущал каждое движение Александра, словно делал его сам. Он видел, что царь заметно волочит левую ногу, и чувствовал, как колющая боль беспокоит с каждым шагом его сердце. Александр приветствовал нескончаемую вереницу воинов и командиров. Войдя в шатер, он едва не упал в бессилии. Ночь уже перевалила за середину, когда, наконец, суета стихла, и царь остался один. Через некоторое время вошел Гефестион и безразлично опустился в кресло напротив ложа. Волны напряжения блуждали по его лицу, но он держался.
- Что случилось, Гефестион? – наконец спросил Александр.
- Ничего не случилось, - нехотя ответил сын Аминты.
- Ты что, не рад, что я жив?
- Если я скажу, что не рад, ты ведь не поверишь?
- Не поверю.
- Тогда знай, я не рад, что ты жив, Александр. Чему я действительно рад, так это тому, что ты не мертв.
- Здоровье изменило твоему уму?
- Для человека, который почти умер, когда пришло известие о твоем ранении, здоровье уже ничего не значит.
- Все эти дни я думал о тебе, Гефестион Я хотел увидеть тебя, - в голосе царя появилось недоверие.
- Видишь, тебе повезло больше, потому, что все эти дни я молился и почти оплакивал тебя.
- Гефестион, я не верю тому, что слышу, - в голосе Александра скрипнули жесткие властные нотки.
- А я не верю тому, что вижу.
- Я все эти дни жил мыслью о тебе.
- Я, наверное, должен быть тебе благодарен? Но я все эти годы жил мыслью о тебе. И что? Послушай, Александр, я не дам теперь куска ржавого халка (5) в споре, кто из вас первым найдет другого: ты смерть, или она тебя.
Остановка затянулась. Вначале строили корабли, затем ждали, когда подтянуться хвостовые подразделения войска, попутно призывая временами вылезающих из дебрей индов к повиновению. Александр поправлялся медленно. Рана нагнаивалась. Пришлось даже вскрывать ее повторно, после вновь прижигая каленым железом.
Багой приладил в паху царя горшок, поклонился и, разгибаясь, ударился головой в грудь Гефестиона.
- Гефестион! – воскликнул юноша, заливаясь краской от своей неловкости. – Я не слышал, как ты вошел!
- Усердие в делах и, вследствие того полное отрешение от мира, весьма похвально в наши дни, юноша, - Гефестион почти улыбнулся.
- Достойное Аристотеля изложение мысли, - подхватил Александр.
- Смотрю, ты продолжаешь упражняться в верховой езде, - скосившись на сосуд, съязвил Аминторид.
- Знаешь, - лукаво начал царь, - впервые отец посадил меня на коня в четыре года. Мне казалось тогда, что спина его слишком широка. Было неудобно и после у меня болели ноги, но тот, которого я сжимаю бедрами ныне, заставляет учиться заново.
- Совсем забыл, зачем пришел! – всплеснул руками Гефестион. – Я ведь принес тебе подарок.
Он порылся за пазухой, извлекая мешочек. Не раскрывая, македонец кинул его на постель царю. Александр попытался поймать, но промахнулся, и подарок угодил на повязки. Царь поморщился от боли.
- Поосторожнее. Ты что, целился прямо в рану?
- Если я скажу: «да», ты поверишь?
- Нет.
- Зря. Разве не тоже самое ты сделал, швырнув свою жизнь под ноги этих размалеванных обезьян?
Александр развязал мешочек, медленно вынул предмет и повернул его к огню. Свет от лампады гладил растопыренные зубцы, преломляясь в неровностях металла. Наконечник напоминал шестиногого паука, засушенного для коллекции. На коротком шероховатом древке проступали следы бурой впитавшейся крови.