Солнце по-детски заигралось на золотых лавровых листьях. Сияние веселых бликов проливалось на волосы, впитывалось, преображая волосинки в лучащиеся нити. Глаза Александра, светло-тигриные искрились множеством граненых звезд. Он медленно развел руки, приветствуя возбужденно-бурлящую толпу. Ликование перерастало в гул приветствия великого повелителя. Царь был прекрасен в алом одеянии с золотой каймой, унизанной многоцветием дорогих каменьев. Мощное украшение покоилось на груди символом величия Великого.
Гефестион смотрел на Александра, и в глазах невольно зародились слезы, блеснули изгибами ниспадающих дорожек, сорвались и померкли на распаленной загорелой груди. Царь мира в лучах славы, повелитель Персии, снискавший царство по себе, воин, бросивший вызов богам, наследный принц доблести и мужества… Гефестион смотрел на друга, и сердце наполнялось радостью, такой великой, что, проливаясь, она заполняла все его сознание. Казалось, что даже солнце склоняется перед равным себе. Гефестион был счастлив. Это было абсолютное счастье, тот тонкий предел, когда дороги мечтаний пройдены, и та единственная звезда, к которой стремился, наградой покоится на твоих ладонях.
«Мальчик, белобрысый с темным провалом выпавших молочных зубов и движениями лягушонка, так мечтавший о славе могучего Ахилла… Как я слушал тебя тогда! Как верил, что ты покоришь мир! Я видел каждый твой шаг, слышал каждый вздох, я знаю каждый изгиб твоих шрамов… Я знаю, сколько стоит этот мир, что сейчас рукоплещет тебе», - Гефестион почти не слышал рева толпы, словно непроницаемая стена отделила его. Боль взметнулась внутри и осталась. Тяжелые капли выступили на висках. Волосы на шее намокли, и несколько горячих ручейков скользнули между лопатками. Гефестион приподнялся и начал пробираться к проходу. Зрители не обращали на него внимания, увлеченные действом на арене.
Едва миновав верхние ступени, Гефестион согнулся, падая на руки телохранителей и теряя от боли сознание. Бледность разлилась по лицу, заостряя черты.
Неясный шум, напоминающий птичий клекот, сменялся голосами, но какими-то неестественно хриплыми. Тяжелые волны накатывали, оглушая, и отступали, позволяя сознанию несмело выныривать из гнетущего провала. Голова стала столь тяжелой, что казалось, не найдется силы способной приподнять ее. Среди гула волн Гефестион неясно различил голос Александра где-то совсем рядом и откуда-то издалека.
- Почему до сих пор не послали за Критобулом?! Разве я не распорядился еще утром?!
- Гефестион очень разгневался, - оправдывался кто-то. – Он грозился собственноручно убить любого, ослушавшегося его приказа.
- Что-о-о?! – взревел Александр, мгновенно покрывшись красными пятнами. – Я не припоминаю, чтобы давал распоряжения о праве отмены своих приказов кем бы то ни было еще! Исключения не было не для Гефестиона, не для самого Зевса!
- Прости, Александр, но как можно выполнить два исключающих приказа? Ты сам распорядился слушаться повелений хилиарха как своих собственных.
- Как своих собственных! Но не отменяющих их! Неужели не ясно?!
- Александр, то, что ты требуешь, не выполнимо.
- Та-а-ак. Допустим. Но почему в таком случае не доложили мне?!
- Гефестион запретил беспокоить тебя такими пустяками.
- Пустяками?! Это, по-вашему, пустяки?! Если позднее, чем я закончу говорить, не будет послан отряд в Вавилон за Критобулом, я вздерну вас на ваших собственных кишках!
- Александр! Александр! Гефестион приходит в себя.
В следующее мгновение Гефестион ощутил щекой беспокойное дыхание царя.
- Слава богам! Гефестион!
Дрожащая рука Александра опустилась на влажный лоб друга. Слабая улыбка едва обозначилась на оживающих губах.
- Александр, - еле слышно прошептал сын Аминты.
- Ничего не говори! Прошу тебя! – взмолился царь.
- Не надо. Не надо…
- Что, Гефестион, не надо? Скажи, я все исполню.
- Не надо на кишках. Это больно.
Александр отпрянул от лица Гефестиона.
- Ты однажды убьешь меня! Боги, зачем вы послали мне его однажды?!
- Чтобы ты боялся за меня, - уставшие, но озорные темно-серые кружочки вновь рождались в подрагивающих открывающихся ресницах. - Тебя не убили ни сражения, ни холод, ни боль. Неужели же ты думаешь, что уставшему и больному другу под силу свалить такую махину?