- Я старался сказать так, чтобы ничего не сказать, хотя чую беду и скорую. Левкополоя (1). Так ее зовут критяне. Деметра (2). Ее явление ночью не сулит ничего, кроме бед. Потом вдруг, не с того не с сего ко мне явился старец-провидец, тот, что следует с нами из индийских земель.
- Этот странный старик? Как его там Бхара…Браха..
- Бхамшбарам-Гупта.
- Во-во.
- Он сказал, что видел, как одна сумасшедшая женщина танцевала танец черного колдовства, кружась и двигаясь так, что ее следы на песке сложились в знак. Он нарисовал мне это.
Аристандр протянул Пердикке дощечку. На еще влажной глине был изображен круг с крестом внутри. Концы креста загибались слева направо. Пердикка смотрел на изображение, сдвинув брови.
- Что это?
- Это знак огненного колеса (3). Видишь, как загнуты линии. Колесо может катиться только справа налево, то есть, как они говорят противосолонь.
- Противосолонь? Бред какой-то! – брови Пердикки еще больше сдвинулись.
- Против движения солнца. Болезнь Гефестиона не случайна.
- Я и сам уже начал догадываться. Но что…
- Ничего, - перебил Пердикку Аристандр. – Сделать, боюсь, ничего нельзя. Все гадания указывают на то, чего обратить нельзя. Он почти ушел от нас.
Пердикка медленно опустился в кресло.
- Наверное, так и должно было случиться, - сказал он как-то отвлеченно. – Как нужно ненавидеть Александра, чтобы так жестоко убить его. Я знаю почти наверняка, чья это рука.
- Это не рука бога, но человека.
- Не одна здесь рука, - Пердикка уже говорил сам с собой.
Он отрешенно встал и побрел к двери, все еще глядя на табличку. «Вот она власть человеческая в оправе алчности». Его пальцы с силой сдавили табличку, сминая изображение, словно он хотел стереть этот знак, выпавший человеческой судьбе.
* * *
Солнце взвилось над горизонтом и повисло расплавленным диском на обесцвеченном небе. Духота сгущалась и становилась почти вязкой. Гефестион сидел в кресле на балконе, глядя на пыльную завесу, поднятую промчавшимися вдали лошадьми. Она плотно закрыла собой холмы, и лишь небольшие участки едва просвечивались в истончающихся, словно потертых оконцах. Он вновь чувствовал приступы боли, нарастающие, перебивающие дыхание и затем отступающие. Он хватал ртом воздух, стараясь отдышаться, капли пота бисером проступали на лбу, и все повторялось сначала. Гефестион с такой силой стискивал зубы, хороня внутри рвущийся крик, что глаза покрыла сетка лопнувших сосудов.
- Тебе опять нехорошо? – голос Александра упал, заставляя Гефестиона вздрогнуть. – Что с тобой? Ты весь мокрый.
- Ничего особенного. Твой мед разогрел кровь, и мне просто нестерпимо жарко. Говорю тебе, я однажды помру от этого пойла.
- Давай я помогу тебе лечь и распоряжусь, чтобы пригнали фалангу рабов с опахалами.
- Я, пожалуй, действительно лягу. Духота клонит в сон. А ты разве не собираешься на игры?
- Не хочу. Все так не вовремя.
- Помилуй, Александр. Ты не можешь не пойти. Кто кроме тебя будет судить соревнования? Сегодня же последний день игр. Твое отсутствие оскорбит всех. Империя и так вынуждена делить тебя со мной. Не гневи богов, царь.
- Разберутся без меня, а с богами я как-нибудь договорюсь.
- Если причина только в том, что ты не хочешь оставлять меня одного, я сейчас же соберусь и пойду с тобой. Так решатся все проблемы. Ты сможешь одновременно судить игры и нянчить своего хилиарха. Вот войско развеселится.
- Что за бред ты несешь?
- А ты? Оставь мне Багоя. Он посторожит, чтобы никто не умыкнул меня во время сна.
- Багоя? – лицо Александра вытянулось от удивления.
- Ну да. Он позвенит своими бубенцами, пока я буду засыпать, а после, думаю, подробно расскажет тебе сколько раз я перевернусь во сне с боку на бок, рыгну и всхлипну.
Александр недоверчиво смотрел на друга.
- Не смотри на меня так, - улыбка звякнула в голосе Гефестиона. – Я не шучу.
- Я подумаю. Когда вернусь, тогда и поговорим.
Александр дружески потрепал друга по волосам.
- Отдохни пока.
Александр вошел в свои покои. Гефестион спал, положив на глаза руку. Покрывало сползло, обнажая плечи. Ровное тихое дыхание плавно расправляло грудь, заставляя шелковый блик скатываться к животу и вновь вздымая его. Царь смотрел на друга и чувствовал, как забытое за последние дни спокойствие возвращается вновь.