Дверь распахнулась, позволяя старику-повару распластаться, причитая.
- Измаил, ты что-то на ногах не стоишь. Не заболел ли? – спросил Гефестион небрежно. – Меня уже тошнит от тебя.
- Лучше б я заболел и умер вчера.
- Тогда надо было стараться вчера. Чего теперь ныть?
- Гефестион, пощади старика, - взмолился еврей, вознося к небу иссушенные руки. – Александр запретил мне давать тебе еду.
- Александр?! А при чем здесь Александр?! Или я без его согласия уже и поесть теперь не могу?! Да вы что, все рассудком повредились?!
- Будь, что будет. Помирать придется и так и так. Пусть уж лучше это произойдет теперь.
Измаил щелкнул пальцами, и смуглый мальчонка с совиными глазами подбежал к македонцу. Теплый аромат запаренных трав пропитал зал. Гефестион потянул носом и почти заурчал от удовольствия.
- Балуешь меня, старый пройдоха. Знаешь ведь, что выпросишь все что угодно в обмен на цыпленка в медовой корочке. Проси, не откажу.
Тяжелые масляные капли сорвались с локтей, довольно расползаясь на светлой ткани. Гефестион рвал цыпленка, заглатывая почти не пережеванные куски. Еще немного, и он зарычал бы от наслаждения, по-звериному озираясь, не претендует ли кто-нибудь на лакомое угощение.
- Ты так и будешь стоять? – сжевывая звуки, спросил македонец. – Разве я говорил, что не желаю больше видеть твоих танцев? Повиляй-ка еще задницей.
Багой изящно поднял руки. Браслеты осыпались веселым перезвоном. Качнулись бедра, звякнули бубенчики на щиколотках, и все замерло. Казалось, эти нерешительные звуки прощупали тишину, чтобы в следующее мгновение превратиться в многоголосый поток. Гибкое до бескостности тело перса закружилось в танце. В глазах вспыхнули отражения светильников, преображаясь в иступленное возбуждение.
- Гефестион! – Багой скользнул по полу, видя, как тело македонца безмолвно сползает, скрюченное нарастающим спазмом. Открытый рот Гефестиона перекосила судорога немого крика. Боль, поднявшаяся к груди, не позволяла дышать.
Старик-кашевар повалился на колени, сцепил руки и запричитал, молясь куда-то в потолок. На крики перса явилась охрана. Принесли воду, засуетились люди, никто не решался послать за царем.
Гефестион лежал с закатившимися глазами, безразличный к суете и шуму. Лицо побледнело, стало прозрачным и от этого казалось мраморным. Багой нервно выхватывал мокрые тряпки, путаясь в них, беспорядочно накладывая на окаменевшие щеки больного. Неясная синева проступила под загаром перса, и от того лицо, шея и руки его казались мертвенно серыми.
- Багой, - позвал Гефестион еле уловимым шепотом. – Отошли всех… мне нужно сказать тебе...
Ком тяжело прошел по горлу хилиарха, мышцы сжались попыткой протолкнуть его. Дыхание, освободившись, взорвалось стремительными клокочущими хрипами.
- Да, Гефестион, - перс склонился к лицу воина.
Тяжелая горячая ладонь обожгла изящную руку Багоя.
- Не думал, что когда-нибудь буду просить тебя, ну да ладно. Я знаю… ты всегда недолюбливал меня, но я также знаю, как сильно ты любишь его, поэтому не откажешь мне в просьбе.
- Я сделаю все, чтобы…
- Сделаешь, не сомневаюсь. Гонец ждет меня, и я ухожу.
- Я велю послать за Александром! – Багой рванулся от ложа.
- Багой! – Гефестион собрал последние силы. – Не надо. Не зови. Это разорвет ему сердце. Я прошу, когда он вернется…
Стон смял слова.
- Ты сможешь…он не должен видеть … муки… скажи… скажи ему, что я ушел спокойно… его имя…
Невидимый победитель уже плясал на костях Гефестиона, торжественным воем срываясь с синеющих губ. Глаза умирающего распахнулись, безысходный ужас промелькнул в них и упал, превращаясь в бездну. Взгляд помутился, словно кто-то накинул невидимую пелену. Тело вскинулось, мертвеющие пальцы сковали запястье перса огненным жестким кольцом, и потом все стихло. Грудь вздыбилась несколькими вздохами и после опустилась долгим протяжным выдохом.
- А-лек-сандр, - тихий шелест соскользнул с губ и растворился последними мгновениями жизни.
Тишина. Она бывает невыносимой, такой громкой, оглушающей, поглощающей в себе. Она разливается по телу, и леденящий ужас приносит муки, мириадами колких игл прорывая душу. Тишина падает каменой тяжестью, мнет, втягивает в себя и размазывает, как ничтожную жалкую тварь. Багой понял, что ослеп, словно тьма поглотила его.
Неясные очертания предметов искажались, плыли жидкими размазанными штрихами, затем исчезали и вновь плыли. Багой закрыл глаза и замер, словно ждал, что откроет и поймет, это сон. Он хотел, чтобы это был сон, но горячее кольцо, все еще сковывающее запястье…