«Царь Македонии и Египта, а также всей Азии от предела ее до предела, Царь Четырех Сторон Света и властитель тысяч народов Александр повелевает: всех мужчин, побежденных и захваченных в плен, а так же юношей и стариков, застигнутых по деревням с оружием, убить, сбросив живыми в ущелье! Тела завалить камнями и стволами, дабы не было искушения ни у кого оказать помощь уцелевшим! Всем младенцам и мальчикам, не достигшим зрелости отрубить по три пальца на правой руке, дабы могли они работать, чтобы уплатить в казну ежегодную дань и лишены были какой-либо возможности взяться за оружие! Всем, кому милостью своей царь Александр даровал жизнь, считать себя тварями низшего достоинства без права подавать голос и над собой выбирать вождей. Всякий, ослушавшийся распоряжения наместников, данных царем, или чинящий беспорядки должен быть немедленно казнен!»
Ночь опустила покрывало темноты, аккуратно подоткнув под каждый бугорок. Откуда-то снизу слышались приглушенные стоны умирающих. Редкий свист взмахивающих крыльев ночных хищников рассекал чернильную тьму, но она вновь слипалась, поглощая их.
Александр лежал на походной кровати, бессонно глядя в потолок. Ветер колыхал ткань, заставляя тени бесконечно повторять одни и те же движения. Царь чувствовал разочарование, жертва, принесенная Гефестиону, казалась ничтожной. Осиротевшее сердце затравленно ерзало в груди, сочась кровоточащей тоской. Рядом, свернувшись под его рукой, спал Багой. Счастливая улыбка тронула краешки губ и застыла, словно не хотела выдать себя. Александр посмотрел на перса и отвернулся, прикусив губу, чтобы не застонать. Последнее время царь сторонился друзей, ища приюта среди вина и ласк евнуха, но одиночество неумолимо следовало тенью. Александра мучили тревожные мысли, предчувствия опрокидывались холодным потоком, скатываясь дрожью по коже. Он приказал усилить охрану, но волнения не отступали. Багой стал единственным существом, кому царь все еще всецело доверял. Перс без доклада входил в его покои, и никто не осмеливался задержать его. Чувствуя власть, Багой практиковал любовное искусство, распаляя в царе необузданное сладострастие. Вскоре навязчиво поползли слухи о неизвестной магии, знакомой лишь дерзкому евнуху.
Опасаясь за свою жизнь, Александр наскоро казнил несколько человек, обвинив их в заговоре. Ни у кого не оставалось сомнений в причастности к тому Багоя. Люди начали шептаться, что евнух видит сквозь стены и слышит мысли. Один лишь царь оставался невозмутимым, позволяя фавориту плести заговоры. Александр сделался чрезвычайно щедрым по отношению к персу, даровав воистину божественный подарок – свободу и дворец, что находился в четырех стадиях от царского в Вавилоне. Следом за этим изменился и Багой. Его взгляд подернулся сытой наглостью, отполированной блеском богатства. И хотя среди гетайров отношение к нему колебалось между презрением и завистью, у всех других он вызывал чувство восхищения. Он казался сделанным из перламутра, что моментально меняет цвет в зависимости от обстоятельств. Даже походка его, бесшумная, но твердая, выдавала превосходство. Багой находился в том возрасте, что пленяет совершенством развития форм. Высокий, тонкий с красотой, едва скользящей по грани между совершенством женским и мужским. Лисипп, как-то ваяя для Александра скульптуру перса, заметил: «Я так долго изучал природу тела, отделяя идеал мужественности от женственности, что пришел, наконец, к выводу, что потратил зря годы. Он соединил их в себе, перечеркнув все мои усилия. Я даже возжелал его, но так и не понял, как мужчину или как женщину. Я вдруг ужаснулся, когда понял, что он идеально красив как женщина, но и красив идеально, как мужчина».
Эвмен скрежетал зубами, оплачивая счета Багоя. Украшения и наряды, дорогостоящие учителя танцев, приглашенные со всего света, ванны с благовониями, что могли вызвать зависть даже у богов… Однажды, не выдержав, он намекнул об этом Александру, но тот лишь рассмеялся. «Я так мало дал Гефестиону. Владея Азией, он умер нищим. Ни земель, ни дворцов я не дал ему. Он никогда ничего не просил, довольствуясь лишь надеждами, что были у меня в начале похода, а мне оставил любовь. Багой тоже любит меня, хотя я не могу дать ему того же в ответ. Так пусть хоть все остальное отчасти окупит это».
«Столько сил потрачено в пустую, - зло бормотал Эвмен, выписывая по коридору нервные шаги, - для чего? Чтобы эти двое разорили казну? И если я даже был рад смерти Гефестиона, этому желаю долгих лет жизни, потому, что вторых таких похорон казна уже не выдержит».