- Ничего нового. Опять жалуется на Антипатра, кроя его далеко не лестными сравнениями.
- На сколько я могу судить, они стоят друг друга. Это равно нужно обоим, чтобы чувствовать себя в форме. Сколь скучной стала бы жизнь в провинции, лиши они себя столь привлекательного удовольствия.
- В провинции? – переспросил Александр, удивленно приподняв бровь.
- Именно. Так считает Олимпиада. Она не пишет тебе об этом?
- Если б не писала, я бы решил, что она не здорова.
- Царице надо блистать. Она достойна этого. Да и старый вояка обрел бы вполне заслуженный покой. Отчего ты не пригласишь ее в Вавилон?
- В Вавилон? Посмотри, где я сам!
Анаксарх улыбнулся, поняв, что достиг того, зачем сейчас находился здесь.
- Там, где пожелал сам.
Пауза, намеренно выстроенная греком, заставила царя насторожиться.
- Александр, - философ понизил голос. – Ты – величайший из воинов всех времен.
Царь откинулся на спинку кресла, слегка запрокинув голову.
- Ты, - продолжил Анаксарх, - затмивший богоподобных героев…
- К чему ты клонишь? - перебил Александр. – Опусти все это и говори суть.
- Хорошо, - также спокойно продолжил грек. – Хочешь прямо, я скажу. Знаешь, в чем проявляется старость? Не в том, что силы покидают тело, а в том, что в начале его покидает дух, и страх заполняет это место.
- Постой. Не хочешь ли ты сказать, что я старею?
- Я сказал лишь то, что сказал. Если ты примерил мои слова на себя, значит, сомневаешься в себе. Разве нет? Вспомни Пармениона. А ведь некогда он тоже был великим воином. Я помню, как гремели небеса, содрогаясь его славой.
- При чем здесь Парменион?
- Это уже легенда, как ты всегда ставил дерзость супротив осторожности, и молниеносность в оппозицию здравому расчету.
- То требовали обстоятельства.
- Обстоятельства, говоришь? Нет. Обстоятельства бывают тогда, когда надо оправдать неудачу. То был вызов. Вызов обстоятельствам. А сейчас, находясь здесь, ты сам призываешь их.
- Уж не хочешь ли ты обвинить меня в трусости?! – взорвался Александр.
- Видишь, - Анаксарх продолжал говорить спокойно. – Коли ты сам произнес это, значит об этом думаешь.
Царь почти захлебнулся гневом, но философ не спеша положил в рот орех и начал медленно пережевывать, позволяя Александру негодовать. Македонец смел со стола посуду, расшвыряв по полу.
- Никто никогда не смел обвинить меня в трусости!
Грек взял со стола упавший финик, надкусил его и, разглядывая косточку, сказал.
- Никто не смеет и до сих пор. Разве что ты сам. Я не берусь судить обо всех подданных твоей огромной империи в этом вопросе, но не удивлюсь известию об очередных провидцах какого-нибудь еще города. Хочу спросить тебя, Александр, ты никогда не думал о халдеях, живущих в Карфагене или обитающих на Сицилии? А, ведь, если я не ошибаюсь, это земли входят в твои планы?
Царь не ответил, и тень сдвинутых бровей опустилась на глаза.
- Давай по чести, Александр, - продолжил Анаксарх. – Хоть это не в моих правилах, я повторюсь. Ты – величайший из героев. Ты объявил себя сыном Амона.
Тут философ поперхнулся, и легкий оттенок усмешки блеснул в его глазах.
- Амон, - овладев собой, продолжил грек, - объявил тебя своим сыном. Следовательно, ты – бог, - произнес Анаксарх. От царя ускользнуло некоторое напряжение говорящего.
- Это так, - Александр немного склонил голову к плечу.
- Ты – потомок и вершина Ахиллесовой линии.
- И? – поза царя стала надменной, взгляд потяжелел.
Грек встал, медленно обошел кресло царя.
- Ахиллес жаждал славы и вошел в Трою через Скейские Ворота. Тебе это известно. Чаша его жизни опрокинулась, наполнив чашу бессмертия, а ее нельзя ни испить, ни исчерпать. Страх остаться бесславным смертным превзошел страх самой смерти. Да и был ли он ему ведом? Но мимрмидонцу была ведома судьба. Великие сражения ты оставил позади. Мужество безумца, где оно теперь? Ты боишься протянуть руку, чтобы взять свое, спрашивая разрешения у кого угодно. Показав уязвимое место, ты позволишь всем тыкать в него копьем, пока не истечешь кровью на задворках империи. Власть не прощает слабости. Не мне тебя учить.
Царь вскочил, вскинул голову. Молнии метнулись в глазах, осыпавшись по щекам багровеющими пятнами.
- Я – царь царей! – голос Александра сорвался. – Я завоевал этот мир!
Философ перебил, чуть повысив голос.