- Теперь мир завоевывает тебя. Бессмертие дается избранным, и даже смерть не в силах что-либо изменить. Проливши честь в пыль, вряд ли сможешь после отделить ее.
- Ты явился, чтобы сказать мне это?
- И за этим тоже. Вавилон не просто город. Это город царей. Ты сам признал это. Он не звал тебя и в первый раз, но разве ты думал об этом? Вкусивши мягкого пирога, разве мечтают о черствых крохах?
Уходя, Анаксарх столкнулся с темнокожим рабом, несущим поднос с ароматной запеченной рыбой. Философ остановился и, не оборачиваясь, сказал своим обычным до тонкостей рассчитанным тоном:
- Если болезнь поразит голову, нет смысла вскрывать гнойник на хвосте. Подумай об этом, Александр.
(1) Плефр – длина, равная приблизительно 30 метрам.
ГЛАВА 5.
ПОГРЕБАЛЬНЫЙ КОСТЕР.
Утренние птицы гнали ночь. Опасливо озираясь, она ползла прочь, прячась в уголках и укромных местах. Загнанная в щели темнота таяла, впитываясь в камни и просачиваясь сквозь пробуждающуюся землю. Александр устало поднялся от стола и остановился напротив окна. Монотонные крики торговцев будили день, и он лениво расползался, окрашивая мир пока еще бесцветными красками. Царь задумался, скользя безучастным взглядом по темным пятнам оконных проемов. Жизнь вместе с империями, войнами, запахами и звуками казалась бессмысленной и остановившейся. «Уже нет Гефестиона, - подумал Александр, - не станет и меня, а Вавилону ровным счетом наплевать, кто после будет потрясать оружием, сплевывая кровавые брызги под его стенами».
- Ненавижу тебя! – вырвалось из груди. – Ты не стоишь того, что требуешь в уплату за свою благосклонность!
- Повелитель, - позвал Багой, встрепенувшись со стола, на краю которого дремал.
- Багой, - Александр повернулся, и перс увидел слезы, соскользнувшие из распухших красных глаз. – Что должен чувствовать тот, чья мечта превратилась в пыль? Я стремился к Вавилону всю жизнь, а теперь вижу, что мечта – это лишь груда старых промасленных камней.
- Любой город – это камни. Лишь правители делают их мечтой, наделяя смыслом. Камни становятся символом, и люди стремятся к обладанию им.
- Но ведь ты счастлив, вернувшись сюда?
- Я покинул его рабом, спасаясь вместе с хозяином, а вернулся свободным человеком. Я был лишь мальчиком для услад, безропотно склоняющимся перед тем, кто обладал мной, а теперь склоняюсь лишь перед тобой, и только потому, что сам хочу того. Сколько бы не прошло времени, я явлюсь по первому зову, потому что до конца дней буду считать тебя повелителем.
Перс упал на колени, склоняясь к самому полу.
- Прими этот жест, как проявление величайшего уважения и преклонения перед тобой, ибо он идет от самого сердца.
Улыбка благодарно подернула краешки губ царя, но тут же исчезла, словно скатившиеся слезы стерли ее.
- Ты выглядишь уставшим, - вновь сказал Багой. – Приляг, повелитель. Ты всю ночь не смыкал глаз.
- Это последняя ночь, когда я мог видеть его. Сегодня погребальный огонь навсегда скроет его, и мне останутся лишь воспоминания.
- Да. Никто не сможет отнять их у тебя.
Александр тяжело опустился на ложе.
- Отдохни, повелитель. Я побуду с тобой. Тебе нужно немного поспать.
- Смогу ли?
- Не думай об этом. Просто закрой глаза.
Багой пристроился в изголовье, нежно поглаживая волосы царя. Уставшее тело отозвалось на ласку, и перс ощутил как, чуть качнувшись, расслабленно отклонилась голова Александра. Брови слегка разошлись, распуская страдальческий излом, но лицо осталось напряженным. Багой смотрел на повелителя и думал, как сильно он изменился с тех пор, как впервые коснулся его тела. Молодой еще человек, плечи которого выдерживали столь тяжелую ношу власти, увеличенную многократно тяжелейшими ранениями и лишениями, непомерным горем и страданиями, казался ему не человеком, не героем и даже не богом. Александр постарел. Седина лучилась в обесцвеченных волосах, огрубевшая кожа навсегда впитала запах крови и пыли. Сейчас он спал, но перс видел, как мысли продолжали управлять им, проскальзывая по лицу и заставляя дрогнуть веки. Горе, разлитое по уставшему телу, прорывалось едва ощутимыми движениями пальцев, и сон лишь на время притуплял боль.
Багой подумал о Гефестионе. Сегодняшний день нес Александру тяжелое испытание. Перс уже пережил с повелителем смерть хилиарха, а сейчас это предстояло опять. Отношения с Гефестионом всегда оставались для Багоя мукой. Македонец не скрывал презрения, а вспыхивающая в нем ревность только усиливала отвращение. Багой побаивался сына Аминты, и даже мертвый, тот все еще внушал ему страх. Нет, не физический, а какой-то внутренний, душевный, скрытый глубоко и оттого постоянно точащий изнутри. К нему густо примешивалась досада и непонимание. Багой знал, что Александр всегда предпочитал неотесанную грубость македонца тонкому изяществу. Роскошь мало интересовала царя, и он всякий раз удивлялся, когда Александр, завоевав полмира, мог довольствоваться своей палаткой и жестким походным ложем. Надо признаться, что Гефестион искренне разделял эти пристрастия, ни разу не упрекнув царя. Багой тоже молчал. Частенько в каком-нибудь потерянном богами крае, ежась от холода и страдая болями в желудке от непривычной грубой пищи, он доставал из сундука свои украшения и подолгу рассматривал их при свете тусклого прокопченного светильника.