Рядом с Неархом шел Антигон. Он был уже далеко не молод, и к тому же до сих пор поддерживал в себе те жесткие принципы, в которых был воспитан. Роскошь, которая должна была взметнуться в небо густым столбом дыма, вызывала внутренний протест. Он не видел смысла в столь дорогостоящей церемонии и искренне сожалел о заблуждениях царя. За долгие годы старый вояка свыкся с тем, что Александр приравнял себя к богу, но то, что он притягивал к этому Гефестиона, сильно раздражало Антигона. Он с пониманием поглядывал на Эвмена, который то и дело досадно цокал языком. Эвмен перевел проявление царской скорби в денежный эквивалент и до сих пор ужасался, сколь велика она была. Крайности, в которые впадал Александр, всегда стоили казне немалых потерь. Одно из проявлений этих необузданных крайностей уничтожило Персеполь, а после вылилось в немалую сумму, выделенную на его восстановление. Зная характер царя, и предвидя будущие события, Эвмен уже подсчитывал, во что обернется восстановление вавилонской стены. Секретарь перенес бы все спокойнее, если бы это были похороны самого царя, но Гефестион… Эвмен в очередной раз цокнул языком.
Мелеагр думал о том, что случись с царем какое-либо несчастье, будет непомерно трудно избежать войны. Отношения среди военачальников, подогреваемые амбициями каждого уже долгое время оставались напряженными. Распределение власти виделись ему огромным созревшим нарывом. Сковырни его, и вся бурлящая внутри грязь, потоками гноя изольется наружу.
Леонат и Певкест с достоинством несли свою скорбь. Леонат думал о Гефестионе, сожалея, что смерть посмеялась над ним, не позволив погибнуть в сражении, о чем тот мечтал с детства, а Певкест искренне скорбел за Александра. Он пытался найти смысл, ниспосланный богами, в столь чудовищном наказании царя. Они позволили ему выжить после маллийской столицы, чтобы теперь обрушить тяжелейшее испытание. Певкест недоумевал.
После командиров на небольшом расстоянии следовали паланкины царских жен во главе с Сисигамбис. Ей едва удалось скрыть от Александра разразившийся накануне скандал. Роксана, не сильно избалованная вниманием мужа, а в последнее время почти лишенная такового, накинулась на Статиру в попытке доказать свое главенство. Ей показалось, что новый паланкин персиянки, подаренный Александром после того, как он узнал о ее беременности, вызывающе раскошен, что является страшным оскорблением. Сисигамбис вмешалась в ссору и по праву своего положения указала на порядок, в котором жены последуют за царем. Мудро уступив бактрийке право первенства, царица-мать запретила ей донимать Александра недовольством до окончания погребальной церемонии.
Багой старался поймать взглядом фигуру Александра. Ему удалось это на мгновение, когда траурная вереница повернула, запестрев многоцветием на изломе. Больше всего на свете Багою хотелось сейчас быть рядом с царем, забрать его боль, переложить на свои плечи тяжесть потери. Перс думал, что отдал бы многое, что вернуть все назад. Он согласен был бы вновь терпеть насмешки Гефестиона, вновь оказаться рабом, если бы это вернуло прежнего Александра. Мир, ставший таким привычным за последние восемь лет менялся, осыпался пылью, превращаясь в зыбкое песчаное настоящее. Свобода, о которой Багой даже боялся мечтать, тяготила его. Он просто не знал, что с ней делать. Смерть Гефестиона разбила столь привычное в мелкие обломки, которые нельзя собрать. Они крошились, словно ветхие ракушки и больно ранили острыми краями. Багой понимал, Александр изменился. Изменился навсегда. Необузданное стремление к свершениям, пугающий гибрис превратились в унылую необходимость движения. Александр все еще говорил про Карфаген, но глаза его уже не загорались ненасытной жаждой опасности. Александр и его Гефестион, царь и его хилиарх, «я» и второе «я» - они были также неразделимы, как вино и вода, как утро и день, как аромат благовоний и воздух. Один думал о завоеваниях, другой – что после с ними делать. Один строил храм, другой подводил под него фундамент. Один бросал семя, второй заботливо прикрывал его землей.
Мысли Багоя незаметно перетекли ко дворцу. Подарок Александра, капризно возвышавшийся в четырех стадиях от царского, сочащийся роскошью и пропитанный развратом. Он казался приютом одиночества среди сотен слуг, и хозяин чувствовал себя в нем отвергнутым скитальцем. Он словно потерял смысл жизни, да и сам потерялся в ней. Александр вызывал его все реже, сливался с ним жестче, а после сразу засыпал, словно связь эта была просто так, между прочим. Раньше он жил у ног царя, просиживая ночи в каком-нибудь углу в ожидании его возвращения, а теперь должен был спрашивать позволения остаться. Раньше хватало нескольких умелых касаний, чтобы завладеть Александром, а теперь Багой все чаще готов был кричать от отчаяния в слепых попытках растаять каменное тело.