Кисть со свитком слегка дрогнула, и Антипатр открыл глаза. Наваждение сна еще не улетучилась, и македонцу показалось, что он отчетливо слышит тающие в тишине слова: «…рождается бог…», «…бог…».
«Был ли Александр богом»? – старик удивился собственному вопросу, но еще больше, когда ответил: «Определенно был. Смертным, но все же богом».
Александр всегда казался особенным: русые волосы чуть подсвечены забеленной медью; ясные глаза, один – пронзительно серый, другой чуть отливал в янтарь; светлая кожа, на щеках словно кровь с молоком и царский нрав. Он был крайне требователен к себе, словно при рождении уже изведал свою судьбу. «Ахиллесова кровь» - гордо говорила Олимпиада и чуть приподнимала подбородок, словно хотела подтвердить свои слова.
«Трепещите…мир обречен, ибо царь пришел», - столь краток был ответ Дельфийского оракула о судьбе Александра.
«Он победит мир огнем и мечом, - согласились звездочтивцы, - ибо три события сошлись воедино, венчая его рождение. Квадриги Филиппа пришли первыми на олимпийских играх, и, значит, Греция падет пред ним. Антипатр отбросил иллирийцев за пределы границ, и, значит, Македония сильна, словно сжатый кулак. Великолепный храм Артемиды в Эфесе не устоял, сгорев в пожаре. Не устоит и Персия. И крест… что обозначен в небе с запада на восток и с севера на юг. Далек его путь и труден. Смерть найдет его в сердце империи…».
Антипатр вздрогнул. Он уже давно забыл об этом. Почему же теперь он так явственно вспоминает все?
- Мой сын! – ревет Филипп, нетерпеливо хромая к раскрасневшемуся юноше на черном вспененном коне. Конь такого же дикого нрава, что и сам царевич. Фыркает, вьется, нетерпеливо бьет копытом, вскидывая белолобую морду. Толпа гудит, и гул, сливаясь воедино, выплескивается: «Александр! Сын Филиппа!»
- Мой сын! – грохочет царь. – Гераклова кровь (3)! Ты победил своего минотавра! Ищи теперь империю по себе, ибо эта слишком мала для тебя!
Олимпиада улыбается, заламывая на груди пальцы, и слезы гордости соскальзывают по щекам.
Взгляд Антипатра падает на сына. Кассандр левее, двумя рядами ниже. Неарх, столь не сдержанный в своих эмоциях, пружинит, стараясь растеребить Кассандра, но тот неподвижен. Антипатр не видит его лица, но точно знает, как нервно подергивается левый уголок рта. Горечь зависти льется через край, и это не ускользает от взгляда отца. Ему тоже горько. Горько за сына. Ему нет места возле Александра. Слишком мелок и слаб. Это не Гефестион. Тот дерзок и уверен, несдержан и нагл. Антипатр давно знает это. Гефестиону не надо рваться, ища расположения царевича. Он давно заявил свои права. Дело не в страсти плоти, что порой раскалывает ночную тишину. Это страсть души, поток, мощный и необузданный, что подхватывает Александра и уносит к вершинам мечтаний. Даже боги должны поднимать головы, взирая с Олимпа на эти полеты, ибо они столь высоки, что уже не подвластны пониманию. Кассандр ненавидит Гефестиона, потому, что он есть. Ненавидит Александра за то, что есть Гефестион… Ненавидит себя, потому что Гефестион есть, и есть всегда.
Вот сейчас Гефестион бежит к царевичу, спотыкается, падает. Он обнимает Александра, радуется, словно это его собственная победа.
- Никак не кончится! – в сердцах бросил Кассандр, не так давно прочитав донесение из Вавилона. – Ни земля его не держит, ни Аид не впускает!
Антипатр не ответил, наблюдая, как сын наливает в килик густое пурпурное вино.
- Я бы выпил его крови.
- Думаю, он бы твоей не стал.
Кассандр обернулся к отцу, смерив его тяжелым взглядом.
- Еще скажи, что тебе жаль его.
- Жаль, - резко ответил старик. – Он заслужил иной смерти.
- Ну да! Конечно! Не гоже богу ссаться в простыни!
- Знаешь, - Антипатр выдержал взгляд сына, - что отличает курицу от орла?
- Ты к чему это?!
- Я не любил его. Это не секрет, но, тем не менее, - македонец выдержал паузу, - не могу не отдать ему должного.
- Помочь тебе в этом?! – вскипел Антипатрид. – Я пришлю его статую! Будешь на досуге отгонять мух, чтобы ненароком не обсидели божественную голову!
Кассандр подошел к окну и замер, опершись о подоконник, а потом резко повернулся, исподлобья глядя на отца.
- У меня есть хороший план, - начал он злобно. – Его немытая бактрийка ждет выродка. Привезу его тебе. Понянчишь на старости. А?
- Я бы с радостью, будь он моим сыном.
- Так за чем же стало дело?! Женись на ней! Если постараешься, наградишь ее еще одним! Вот и вольешься в царскую кровь!