Я слушал его, а сам смотрел вверх, где далеко-далеко от меня, свесившись в пропасть, росло кривое дерево. Я стиснул зубы и полез. Вода, что текла с горы, смывала слезы и пот, но я карабкался, зная, что ниже, привязанный ко мне веревкой мой отважный младший брат, что простит мне все. Все, кроме трусости. Я поглядывал на дерево и верил, что за ним вершина. Уже стало совсем светло. Я посмотрел вниз, а там далеко, словно в пропасти искривленными столбами поднимались дымки от костров. Пелена тумана закрывала землю, и лишь изредка, сквозь рваные дыры я мог разглядеть движение. Казалось, там, внизу, ползают мурашки, и одна из них – Александр, что ждет, когда именно я взмахну белым лоскутом и добуду для него победу. Так я думал, вцепившись в крюк и стараясь передохнуть, когда услышал шуршание, веревка напряглась и потянула меня. Я боялся понять, что брат сорвался, и теперь только веревки, крюк и мои пальцы держат его жизнь. Я взглянул вниз. Он раскачивался, ударялся о камни, но молчал. Я никогда не забуду его глаза. Я, что было сил, вцепился в крюк, стараясь нащупать ногой упор, который позволил бы мне освободить руку. Ступня соскальзывала, но я пробовал вновь и вновь. Упершись, наконец, я вновь взглянул на брата, а он достал нож, уже готовый перерезать свою жизнь.
- Трус! – завопил я так, что, наверное, на земле услышали меня. – Мы вместе родились, вместе и умирать будем! Только я еще не готов и тебе не позволю!
Я понял, что если подтянусь хотя бы на полкорпуса, он сможет ухватиться рукой за куст, торчащий из камней. Я взвыл и потянулся. Узел сдирал кожу. Казалось, еще немного, и веревка разорвет меня пополам, но, пусть лучше это случиться. Так я не увижу его смерть. Еще никогда я не хотел жить так, как хотел тогда. Я судорожно ощупывал камни, стараясь найти хоть что-то, что удержит нас. И вдруг, о, боги, я ухватился за корявую палку, скользкую, с шипами, но мне было наплевать. Я из последних сил тянул себя вверх. Я был готов впиться в нее зубами, лишь бы она выдержала. Первый раз в жизни я пожалел, что у меня нет хобота и хвоста. Ох, как бы они пригодились мне тогда. Я подтянулся, обхватил ее ногами и вцепился в веревку. Я тянул, тянул, тянул. Вот уже ладонь брата, локоть, узел на поясе. Я не помнил, что делал, но только толкал его вверх, сколько мог. И даже, когда уже совсем не мог, я все равно продолжал толкать. Я должен был знать, что он выживет. Только одно, он должен выжить. И я толкал его: вот колено, стопа… Дальше не помню. Помню, что вдруг веревка ослабла, и я почему-то испугался, поднял голову, чтобы посмотреть и увидел его лицо. Он протягивал руку и кричал:
- Хватайся! Мы победили! Мы сделали это!
Я не чувствовал ни рук, ни ног, не помнил, как он втаскивал меня. Я словно провалился в пустоту. Я лежал на спине, еще не понимая ничего, а он бил меня по щекам и все время повторял:
- Мы сделали это! Сделали! Мы первые!
Отдышавшись, мы начали ползать ко краю обрыва, выискивая глазами тех, кто еще не успел подняться. До самого вечера мы вытягивали по очереди всех, кому посчастливилось добраться до вершины. Уже темнело, и мы, уставшие и голодные, сбились в кучу, наскоро поужинали тем, что взяли с собой, и, не разводя костров, уснули. Часовых, однако, поставили, чтобы, в случае чего, не быть застигнутыми врасплох. Я смотрел, как сопит брат, а самому никак не удавалось уснуть. Мне казалось, что у меня выломаны руки и перебиты ноги, страшная боль не отступала ни на мгновение. Было очень холодно, и я думал, что стук моих зубов перебудит остальных. Пища комом лежала в животе, и у меня было одно желание, избавиться от нее поскорее. Я отполз в сторону, меня вывернуло, и я зарыдал. Только теперь я осознал, какой опасности подверг брата. Что было бы, если бы я не смог вытащить его? Вновь и вновь я видел его глаза. Ужас, страх, а внизу пропасть. Мы привыкли воевать, привыкли подвергаться опасности, но никогда еще не были столь близки к смерти. Все же мне удалось задремать к утру. Мне показалось, я не успел провалиться в сон, как кто-то уже теребил меня за плечо. Я разлепил веки, глаза болели, словно в них было полно песка. Я поднялся, ноги гнулись, кожа воспалилась и покрылась коркой, в пустом брюхе дребезжало, меня мутило и шатало.
- Сколько нас? - спросил я.
- Тридцати двух нет.
- Каждый десятый.
- Это были храбрые воины. Мы еще воздадим им почести.
- Пока еще не совсем рассвело, нам надо понять, где прячутся варвары.