- А ты на мое сокровище, на мою Натулечку, хавальник свой поганый не разевай.
- Сокровище, говоришь? Да чтоб мне с места не сойти, твой Шурка это сокровище в карты проиграет.
- Ты что мелешь, поганец?
- Да то. Тебя ж в свое время проиграл.
Маняша затряслась всем своим пышным телом, зло зыркнула на Цукермана и двинулась прочь.
- Что, крыть нечем? То-то же, - бросил вдогонку Цукерман.
Именно в этот миг под деревянным прилавком, что напротив мастерской, на тусклый Божий свет народился Гуча. Выбравшись из-под груды старой макулатуры, Гуча огляделся по сторонам. В углу что-то копошилось. Что-то мутное, бесформенное, жалкое. Зулька. Убогое создание, вызванное некрытым шилтом. Гуча мог задавить ее еще до того, как она выберется из вороха грязного тряпья. Но не стал. Сама сдохнет.
Папашу Цукермана Гуча ощутил сразу, потому как связан был с ним на самом корню теми узами, что гораздо сильнее родственных. Он с удовольствием наблюдал, как идет торговля на рынке. Как барыги, менялы и фраера кроют друг друга на чем свет в глаза и за глаза, и как каждый шилт порождает новую сущность. Многие бесы, правда, были неживучие. Они двигались неохотно, словно сонные мухи без крыльев, редко добираясь до своей цели. В лучшем случае, вызывали у человека зуд под лопаткой или икоту. Исчезали практически бесследно. Это когда шилт был несерьезный, типа беззлобного "Борька, жри кашу! Ты должен поправляться, чтоб ты сдох!" Ну, икнет Борька пару раз, ну и что с того?
Даже банальное "чтоб у тебя руки не болели" для максимального эффекта нужно произносить с чувством, желательно мысленно при этом представляя, как и где именно руки должны не болеть. И тогда бес получится полноценным. Вызовет боль в суставах, разбередит недолеченный артрит и аукнется горьким воспоминанием в отмороженных когда-то пальцах.
Бес, рожденный от некрытого шилта - позор всему бесовскому роду. Это значит, у человека не нашлось слов, нечем было крыть, проглотил обиду. Вот теперь и привязан бес к этой обиде всю свою жизнь, питается ею, а мыслей своих, вроде как, и не имеет. Жалкое зрелище, в общем. Другое дело - Гуча. Такой бес - всем бесам пример для подражания и зависти.
Только недолго гордился Гуча своим папашей. На третий день Цукерман слег. Придавило его грудной клеткой к топчану, совсем плохо стало. А ночью во сне привиделась ему фейгеле, Фирочка его покойная. У Фирочки были тугие черные косы и грустное доброе лицо.
- Сходи к святому дедушке, Яша. Передай ему от меня поклон.
Фира имела слабость ко всяким чудотворцам и праведникам. Святой дедушка из Шполы, Шполер Зейде, был известный раввин, живший лет двести назад. Был он защитником сирых да несчастных, а особенно должников, попавших в долговую яму. Водил даже дружбу с ворами, наставляя их на путь истинный. На его могиле люди просили и плакали, надеясь, что дух чудотворца замолвит за ними словечко перед великим престолом. Говорят, помогало. Да вот только Фире не помогло.
Цукерман, хоть и не числился коммунистом, ко всякой мистике относился скептически и считал мракобесие пережитком дореволюционного прошлого.
Но сон не лез из головы. Под утро Цукерману стало чуть легче. Добрался он до старого еврейского кладбища. Отыскать могилу не составило труда - толпились возле неё недалёкие, те, что господа Бога боятся пуще советской власти, пережитки, в общем. В основном, приезжие, но и своих, местных несколько. Ну и Цукерман к ним пристроился. Узнали Цукермана:
- Вус эрцах, Яков, какими судьбами?
Цукерман промычал что-то в ответ. Не успел опомниться, как всунули ему в руки молитвенник да втянули в антисоветский акт под названием "послеполуденная молитва минха".
Вернулся Цукерман домой, упал на кровать и забылся сном. Проснулся, когда сумерки сгустились, стали плотными и растеклись по Шполе вязким киселём. На груди у Цукермана сидела бесплотная убогая тварь Зулька и давила на горло. Цукерман судорожно схватил воздух и окончательно проснулся. Прислонившись к дверному косяку, на котором у порядочного еврея должна висеть мезуза, Гуча наблюдал за Цукерманом. По невнятному бормотанию и тому, как Цукерман крутит головой и трёт глаза, Гуча понял, что его видят.
- Белая горячка, - прошептал Цукерман, - хотя нет, когда трезвый, это называется мешигасен. Моя бедная мама имела восемь детей, и один из них таки сошел с ума.
Гуча двинулся вперед, едва касаясь пола. Похож он был на некрупную облезлую собаку на задних лапах, отчего-то напоминающих куриные. Тощий хвост его болтался, как бельевая верёвка с кисточкой на конце.
- Будем знакомы, папаша.
- Это кто папаша? - прокашлялся Цукерман, ещё не веря, что он разговаривает с собственной галлюцинацией.