- Вы и есть мой папаша. Точнее, слова ваши. Ох, хороший был шилт, козырный. Крыть его было нечем. Вот от того я и живучий такой. На зависть всем чертям и бесам.
- Сгинь, зараза. В Советском Союзе нет бесов, - сказал Цукерман и повернулся на другой бок.
Гуча плавно взмыл в воздух, подлетел к кровати, схватил за шкирку Зульку и скинул её на пол.
- Ну что, папаша, легче дышать стало?
Этого Цукерман не мог отрицать. С груди как будто сняли тяжелый пресс.
- Что это было?
- Зулька. Дефективное порождение бабьего проклятья. Дефективное, потому как недоделанное. Но цепкое, надо сказать. Питается, видно, Маняшиной злобой. Да я с ней сам разберусь, вот только сил накоплю с вашей помощью.
- Это как?
- Да мы с вами, папаша, сейчас таких гешефтов замутим. Вы ж одним словом мне целую армию прихлебал нарисуете.
- Да ну? - удивился Цукерман.
- Вот вспомните, к примеру, тех обэхээсников, которые у вас товар выносили.
- Да чтобы их самих уже выносили, - сплюнул Цукерман.
- Вот! Наш вы человек, папаша! - радостно забил хвостом Гуча.
В углу началась возня, затем откуда-то из-под комода выбрались три прыщавые довольно крупные жабы.
- Жаль, вы их не видите, папаша, - вздохнул Гуча, - не ахти какие бесы, тем не менее, сотрудникам органов обеспечен легкий, но неприятный сбой в органах, понос, в общем. Хотя, согласитесь, это большая удача, что вы видите меня. Нас ждут великие свершения. Правда, сначала нужно закончить с одним делом. Довлеет над вами клятва ваша.
- Какая такая клятва?
- А припомните, чем вы там Маняше клялись. Не сойти мне с места и всё такое?
- Ну, так я это к слову сказал. Достала она меня. Но я положительно клал с прибором и на неё, и на её Шурку.
- Э, нет, слово - не воробей. И даже не блоха. Когда человек клянётся, он как бы создает себе ловушку, темницу из которой ему самостоятельно не выбраться. Так что тут, папаша, два пути: или клятва исполнится, или с места не сойдёте.
- Паралич, что ли, разберёт?
- Ну, не обязательно паралич. Просто тяжело вам будет по жизни, томиться будете, как в клетке. Только не хипешуйте вхолостую. Теперь у вас есть я, а у меня на вас есть планы. Аплодисменты оставьте себе, ибо ваш Гуча, то бишь, я, уже всё уладил.
- Постой-ка, плешивый, чего ты там уладил?
- Дык, Шурка-то в бараке давеча сыграл на интерес. И не просто так, а с серьёзными людьми. А что мне стоит крап с бубны перенести на черву?
- Да как же такое возможно? - изумился Цукерман.
- Да как тебе два пальца намочить. Но даже этого не понадобилось. Тем более, с серьёзными людьми такой финт бы не прокатил. Просто в ухо Шурке шепнул, представившись его внутренним голосом, что, мол давай, играй на трефах.
- И сыграл?
- Ага. Люблю людей, внимающих своему внутреннему голосу.
Заказал Шурка трефу и обремизился - у партнёра козырной терц на руках.
А я ему шепчу, не дрейфь, сейчас отыграешься. А отыгрываться-то и нечем. Тут я и напомнил ему про сокровище.
- Да ты, черт, смотрю, совсем нюх потерял! - воскликнул Цукерман, - Наташка ж, поди, малая совсем.
- Это вы, папаша - старый поц, а семнадцать лет - вполне себе нормальный возраст, чтобы за родительский базар ответить. И вас, смею заметить, за язык никто не тянул клятвами разбрасываться.
- Да как же он мог, дочь-то родную, за долг карточный?
- Много вы в жизни понимаете, папаша. Да, может, и не дочь она ему вообще.
- А ты почем знаешь?
Гуча гордо усмехнулся:
- А мне по должности положено разные вещи знать. Да вы сами память из нафталина извлеките. Авось, припомните, что вы там у Шурки годков восемнадцать назад выиграли.
Как-то тяжело стало на сердце у Цукермана, и в глазах помутилось.
Вспомнил он бабу молодую, мягкую, как сдобная булка. Вспомнил, как вздымалась её пышная грудь под тонким сарафаном, как золотые волосы падали ей на плечи тяжёлым пшеничным дождём.
- Яшка, сыграем в долг, ей-богу, отыграюсь, все отдам.
- Вот когда отдашь, тогда и сыграем.
Тут она заглянула на кухню, где Шурка с Цукерманом в очко резались. Маняша была не столь красивая, сколь цветущая, совсем не как болезненная Фирочка. Взяла Маняша жестяное ведро, да и пошла дальше по своим делам, покачивая круглыми бедрами. Обдало Цукермана теплом, сытым, хлебным теплом, и невольно увязался он взглядом за полными, белыми икрами Маняшиных босых ног, оставляющих влажные отпечатки на деревянном полу. Шурка поймал этот взгляд и тяжело усмехнулся.
- Вот её ставлю.
Но, как говорится, тут надобно не мастерства, а везения. Прикупил Цукерман к пятнадцати шестёрку и две Шуркиных десятки убил очком.