Восемнадцать лет прошло. Глядя на Гучу, на его всклоченную шерсть на загривке, на его тощий хвост, Цукерман вдруг понял, что с ним тогда случилось: бес попутал. Вот такой, как этот - мерзкий, вонючий, паскудный бес. Цукерман запустил в беса тапком, но тапок пролетел сквозь него и упал под дверью.
- Слышишь, ты, как там тебя? Наташка - чья дочь?
Гуча пожал худыми волосатыми плечами:
- Я, конечно, много чего знаю, но не всё. За такими подробностями обращайтесь в другие инстанции, - и Гуча устремил взор вверх, к желтому абажуру, болтающемуся под потолком, - да и не всё ли равно? Теперь у вас есть я, а со временем еще наплодятся наследнички... Кстати, папаша, вы не знаете, что за слово такое из семи букв, последняя - “а”?
- Да чтоб тебя! Сгинь, паршивец! - в Гучу полетел второй тапок.
На этот раз бес исчез в воздухе, бросив на прощание:
- До встречи, папаша.
***
Наташка, тоненькая и хрупкая как тростинка, развешивала во дворе белье. В русых волосах ее блестело молодое весеннее солнце. Взмыла вверх белая льняная простыня и опустилась парусом на бечевку. Взмыла еще одна, но не опустилась, а осталась отчего-то висеть в воздухе. Огляделась Наташка и увидела, что грязные пальцы с черными обломанными ногтями крепко держат ткань.
У пальцев оказался владелец - узколобый тип, похожий на хорька.
- Здорово, красавица. Тут тебе малява, посланьице от отца твоего. Торжественную часть передаю на словах. Короче, проигрался твой папахен. Сроку тебе два дня. Соберешь всю сумму, будет тебе счастье. А не соберешь - будет тебе аж четыре счастья, включая меня.
Хорек бросил Наташке под ноги клочок бумаги и зашагал прочь. Повис мокрый льняной парус на веревке и закапал мыльными слезами в траву.
В том, что Маняша сокровище свое откупит и Шуркин долг выплатит, Цукерман не сомневался. Благо, денег у нее куры не клюют. Но поговорить надо было. Нацепил Цукерман кепку, взял трость и захромал к Маняшиному дому. Ох, не любил Цукерман эту трость, но сегодня, как назло, каждый шаг давался ему тяжело. Ныл старый военный осколок, засевший чуть выше бедра, там, куда в свое время поразил его тёзку, праотца Якова, павший ангел Самаэль.
У Маняшиного подъезда царили шухер, гевалт и азохен вэй*. Брали антисоветский элемент - спекулянтку и барахольщицу Марию Егорову. Маняша голосила на весь двор и крыла наряд милиции витиеватым трехэтажным матом. Завидя Цукермана, сменила мишень:
- Вот он, ирод, полюбуйтесь, люди добрые! Меня угробил! Наташеньку мою угробил! Иуда недоделанный! Сволочь пархатая! Заложил, гад, чтоб тебя холера до печенок пробрала! Чтоб у тебя, козла семафорного, моргалы бельмами покрылись, а на жопе уши выросли!
- А я-то тут при чем? - изумился Цукерман. Он действительно был ни при чем.
Вдруг он услышал знакомый голос. Облокотившись на грязное колесо милицейского уазика, Гуча махал Цукерману лапой:
- Кройте, папаша, кройте, что же вы молчите, как рыба-фиш? Я же для вас стараюсь.
- Гражданин, отойдите и не мешайте, - тронул Цукермана за локоть сержант милиции.
Цукерман подался вперед и встретился с Маняшей глазами.
- Слышь, Маня, ты за Наташку не волнуйся, я всё улажу, с места мне не сойти. Маня, слышь, это...
- Молчите, папаша! Не смейте этого говорить! - остервенело вопил Гуча, взбивая хвостом пыль.
- Прости меня, Маня.
Гуча завертелся волчком, завизжал, свернулся в плотный туман и исчез.
Да, некстати Маняшу замели, ох, как некстати. Да и у самого Цукермана с деньгами негусто - все ценное при обыске забрали, а что не забрали - на взятки ушло. Полез Цукерман в тайник, тот самый, что под печкой, переживший и коллективизацию, и оккупацию, и борьбу с хищениями социалистической собственности. Там хранились серебряные Фирочкины подсвечники, доставшиеся ей от бабки, да кубок, над которым, если верить Фирочке, дедушка из Шполы лет двести назад произносил субботнее благословение.
Сложил Цукерман свое добро в наволочку и вынес из дому.
- Вус эрцах, Фима. По чем нынче бельишко?
- Так то зависит, покупаем мы или продаем.
- Вы покупаете, мы продаем.
Фима достал все из наволочки, затем положил обратно в наволочку, унёс вглубь комнаты и вернулся с пачкой денег. Можно было не считать. На глаз видно. Мало. Цукерман к этому был готов. Из кармана лапсердака выложил три коробочки.
Орден Отечественной второй степени, Орден Боевой Славы, напоминающий дореволюционного святого Георгия и медаль за победу над Германией.
- Ну, и что я буду делать с левыми орденами, - забормотал Фима, - переплавлять их на драгметалл?
- На счет левых можешь язык прикусить, - ответил Цукерман и кинул корочки на стол.