И тут я психанула.
От ярости и бессилия сжала с силой дверную ручку:
— Остановите машину. Я выйду.
Никакой реакции не последовало.
Ни от водителя, ни от Волконского.
Тогда я, не думая, на полном ходу приоткрыла дверь, и в салон ворвался шум ветра.
— Андрей, останови машину!
В этот раз я была услышана.
Его рука молниеносно и властно легла поверх моей. Пальцы сжались — не больно, но так твёрдо и безоговорочно, что перехватило дыхание. Он одним плавным, но неоспоримо решительным движением захлопнул дверь.
Я отпрянула и вдруг с ужасом осознала, что оказалась в сантиметрах от Волконского.
До безумия близко.
Его ровное дыхание, с прохладным оттенком мяты и едва уловимой горечью табака, обожгло мою кожу.
А его тёмные и бездонные глаза приковали меня к месту, не давая отвести взгляд.
Я сглотнула, и этот звук прозвучал оглушительно в наступившей тишине.
Нас окружало невыносимо сладкое, до боли искушающее напряжение.
На одно бесконечное мгновение мне показалось, что он сейчас поцелует меня.
И я… я бы позволила.
— Трогаться? — голос водителя прозвучал как удар хлыста, грубо выводя нас из оцепенения.
Андрей убрал руку, и там, где секунду назад было жаркое прикосновение, теперь разлился холод.
— Да, — бросил он отрывисто, и это короткое слово прозвучало как приговор.
Что бы между нами ни произошло, оно осталось в прошлом.
Машина рванула с места. Я прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь остудить пылающие щёки, но ощущение его близости не отпускало. Оно жило под кожей, отдельной, трепетной жизнью.
Я слышала его дыхание, чувствовала исходящее от него тепло. Оно сводило с ума, заставляя сердце бешено колотиться в груди, пойманной птицей.
Он не произнёс ни слова, а я чувствовала его тяжёлый, пристальный взгляд, обжигающий спину.
Время тянулось мучительно медленно.
Ночные огни за окном хаотично мелькали и исчезали, как моё самообладание.
— Смотри на дорогу, — разозлилась я. В тишине салона мой голос прозвучал неестественно громко.
— Почему? — отозвался Андрей, даже не пытаясь отрицать очевидное.
— Потому что… — я запнулась, сбитая его прямотой. — Потому что я не картина, чтобы на меня пялиться!
Его губы скривились в ироничной усмешке.
— Привыкай. Я делаю то, что хочу. И сейчас я хочу, поверь, не только смотреть на тебя.
От этих слов по телу пробежала смешанная дрожь — страха и предвкушения.
С Волконским невозможно было спорить. Последнее слово всегда оставалось за ним.
Машина плавно затормозила.
Мы подъехали к общежитию.
Тяжёлой волной нахлынуло дежавю.
Только вместо долгой пешей дороги — быстрая, напряжённая поездка.
— Спасибо, что подвёз, — выпалила я, готовая выпрыгнуть из машины в любой момент. — Теперь ты можешь…
Глава 8
— Не могу, — оборвал он.
Дверь с его стороны распахнулась, и он вышел. Затем последовал мягкий щелчок моей двери. И вот уже Андрей загораживал собой ночь.
В его глазах читалась усталость, на дне которой тлела опасная, манящая искра.
— Пошли, — произнёс он, и в его голосе не было места возражениям.
Я замерла в нерешительности.
Хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
И потому просто пошла.
Шаг за шагом поднялась по ступенькам и переступила порог общежития.
Андрей вошёл в общежитие с таким видом, будто имел официальный пропуск, ключи и долю в управлении институтом.
За стойкой вахты восседала бабуля — не комендант, а гламурный спецназ. Пепельные кудри уложены безупречно, губы — алые, как сигнал тревоги, а маникюр такого едкого красного оттенка, что в глазах рябило.
На коленях у неё лежало вязание, больше похожее на секретное оружие массового поражения, чем на будущий шарф цвета вырви глаз.
Она смерила Андрея долгим, изучающим взглядом поверх очков. С тем самым интересом, с каким коты разглядывают дорогую вазу, прежде чем её скинуть.