Прошла целая череда унылых дней, и павшие духом крестьяне уже оплакали патера Поля, как вдруг рыбаки на северном побережье заметили на взморье легкое суденышко, которое посылало на берег сигналы. Они подплыли к нему на своих лодках и, поднявшись на борт, обнаружили перед собой незабываемую фигуру патера Поля.
Священник вернулся к своим прихожанам и создал новый алтарь, перед которым можно было молиться, прямо на борту корабля! Их церковь стерли с лица земли, но не уничтожили, ибо патер Поль и его единомышленники-священники дали ей прибежище на море. С тех пор снова стало можно крестить детей, венчать сыновей и дочерей, отпевать мертвых по обрядам старинной религии, ради которой они так смиренно и так долго страдали — и не напрасно.
С тех пор службы на борту корабля шли исправно и беспрепятственно. Условные сигналы позволяли оставшимся на берегу направлять своих собратьев к морю по тропам, которые оказывались в это время свободны от врагов их веры. Тем утром, когда Габриэль пришел на ферму, эти сигналы указали, что корабль держит курс к оконечности полуострова Киберон. Жители здешних краев ожидали увидеть судно ближе к вечеру и подготовили лодки, чтобы в любую минуту отплыть к нему и попасть на службу. А папаша Бонан договорился, чтобы после службы состоялось бракосочетание его дочери и Габриэля.
Они дожидались вечера на ферме. Незадолго до заката сообщили, что показалось судно, и тогда папаша Бонан с женой, Габриэлем и Перриной двинулись через пустошь на берег. Там уже собрались все окрестные жители, кроме одного лишь Франсуа Сарзо; в числе прочих были брат и сестры Габриэля.
Такого тихого вечера не выдавалось уже несколько месяцев. Ни облачка на ясном небе, ни ряби на гладкой поверхности моря. Матери отпустили маленьких детей поиграть у самой воды — ведь волны великого океана уснули на своем песчаном ложе так сладко и безмятежно, словно разом превратились в озерные воды. Судно приближалось медленно, едва ощутимо — ветер с моря совсем стих и не мог подгонять его, и оно мягко двигалось к берегу с вечерним приливом, а паруса лениво повисли на реях. Солнце уже давно село, а паства все стояла и ждала на берегу. Луна и звезды засияли на небе во всей славе своей, когда судно наконец бросило якорь. Затем над тихой водой разнесся приглушенный колокольный звон, а потом изо всех бухточек и ручейков, докуда хватало глаз, по сияющему морю к кораблю помчались черные силуэты рыбацких лодок.
Когда все лодки добрались до корабля, над алтарем зажгли лампаду, и ее огонек в ярком лунном свете показался тусклым и красноватым. Двое священников на борту были уже в облачениях и ждали начала службы на своих местах. Но был и третий, одетый в простую рясу, который встречал поднимавшуюся на борт толпу прихожан и к каждому обращался с несколькими словами. Даже те, кто впервые видел этого гостеприимного священника, по четкам слоновой кости в руке узнали в нем патера Поля. Габриэль видел его впервые и смотрел на него со смесью изумления и благоговения, поскольку обнаружил, что знаменитый вождь христиан Бретани на вид оказался лишь немногим старше его самого.
Выражение бледного, спокойного лица священника было до того мягким и добрым, что дети, едва научившиеся ходить, перехватив взгляд его ясных голубых глаз, семенили к нему, будто к старому знакомому, и хватались за складки черной рясы, стоило ему поманить их. Хладнокровие патера Поля не позволяло даже догадаться, какие смертельные опасности ему довелось пережить, однако на лбу его виднелся шрам от сабельной раны, едва зажившей. Эту рану нанесли ему, когда он преклонил колени у алтаря в последней бретонской церкви, еще избежавшей разорения. Он бы погиб там же, в церкви, если бы не крестьяне, молившиеся рядом с ним: они, пусть и безоружные, словно тигры, бросились на солдат и спасли жизнь своего священника ценой страшной жертвы — собственной жизни. На борту корабля не было сейчас ни одного человека, кто побоялся бы спасти патера Поля точно так же при первой необходимости.