В письме был постскриптум, адресованный Перрине, и она часто перечитывала его со слезами на глазах. Священник просил, чтобы она, если у нее будут дети, в знак того, что она помнит патера Поля и как христианина, и как друга, научила их молиться о благословении трудов патера Поля в дальних странах (и выражал надежду, что и сама она станет молиться за него).
Братская просьба священника не была забыта. Когда Перрина учила свое первое дитя первой молитве, она велела малютке после нескольких простых слов, произнесенных на коленях у матери, добавлять: «Боже, благослови патера Поля».
Этими словами монахиня закончила свой рассказ. А затем показала на старое деревянное распятие и сказала мне:
— Это одно из тех, что сделал Франсуа. Через несколько лет оказалось, что оно очень пострадало от непогоды и его больше нельзя оставлять на прежнем месте. Один бретонский священник подарил его монахине из нашего монастыря. Теперь понимаете, почему мать настоятельница всегда называет его реликвией?
— Да, — ответил я. — По правде говоря, если найдется кто-то, кто выслушает историю этого деревянного креста и не согласится, что мать настоятельница подыскала ему самое подходящее название на свете, значит вера его не достойна ни малейшего уважения.
Пролог к шестому рассказу
Когда мне в последний раз случилось надолго задержаться в Лондоне, однажды утром нас с женой немало удивила и позабавила следующая записка, адресованная мне и нацарапанная мелким, неразборчивым и словно бы иностранным почерком.
«Профессор Тицци выражает самое дружеское благорасположение к мистеру Керби, художнику, и полон желания получить свой портрет, с которого сделает гравюру, дабы поместить ее в начало пространного труда „Жизненное первоначало, или Незримая сущность жизни“, который профессор в настоящее время готовит к печати и к вечной славе.
Профессор выделит художнику пять фунтов и будет с удовлетворением взирать на свое лицо как на предмет, запечатленный для обозрения публики по разумной цене, если мистер Керби согласится с вышеприведенной суммой.
Дабы подтвердить, что профессор способен выплатить пять фунтов, а не только предложить их, на случай если у мистера Керби по неведению возникнут несправедливые подозрения, ему предлагают обратиться к достопочтенному другу профессора мистеру Ланфрею в Роклей-плейс».
Если бы не рекомендация в конце этого странного послания, я, безусловно, счел бы его не более чем розыгрышем какого-нибудь проказливого приятеля, решившего выставить меня дураком. Так или иначе, я сомневался, уместно ли относиться к заказу профессора Тицци сколько-нибудь серьезно, и, вероятно, попросту бросил бы записку в огонь и забыл о ней, если бы со следующей почтой не пришло письмо от мистера Ланфрея, которое избавило меня от всяческих сомнений и немедленно отправило искать знакомства с ученым первооткрывателем жизненного первоначала.
«Не удивляйтесь, — писал мистер Ланфрей, — если получите странное послание от одного весьма эксцентричного итальянца, некоего профессора Тицци, прежде служившего в Падуанском университете. Я знаю его уже несколько лет. Научные исследования — его маниакальное увлечение, а тщеславие — главная страсть. Он написал книгу о квинтэссенции жизни; кроме него самого, ее никто не читал, однако же он полон решимости напечатать ее с собственным портретом на фронтисписе. Если вы можете позволить себе удовлетвориться тем небольшим гонораром, который он предлагает, непременно соглашайтесь: профессор — поразительный персонаж, с которым стоит познакомиться. Должен упомянуть, что уже много лет назад его отправили в изгнание по какой-то нелепой политической причине, и с тех пор он живет в Англии. Все деньги, унаследованные от отца — почтового подрядчика на севере Италии, — идут на книги и эксперименты, однако, думается, я могу ручаться за его финансовую состоятельность, по крайней мере если речь идет о баснословной сумме в пять фунтов. Если вы сейчас не очень заняты, на него стоит посмотреть. Он вас наверняка позабавит».
Профессор Тицци жил в северном пригороде Лондона. Подойдя к его особняку, я увидел, что он невероятно запущен и грязен, по крайней мере снаружи, однако во всех остальных отношениях ничем не отличается от соседних «вилл». Звонить пришлось дважды, после чего парадные ворота в сад мне открыл подозрительный желтолицый старик-иностранец в поношенном платье и полностью, с головы до ног, покрытый ровным слоем грязи. Я назвал свое имя и род занятий, и старик провел меня через заросший, запущенный сад и впустил в дом. Стоило шагнуть за порог, и меня окружили книги. Они теснились на простых деревянных полках и занимали обе боковые стены до задней части дома, а когда я поглядел на лестницу — голую, без ковра, — опять же не увидел ничего, кроме книг: ими были заставлены все стены, докуда хватало глаз.