— Теперь мы подруги, — проговорила она и лениво уселась в кресло у рабочего стола.
— Подруги, — повторила мадемуазель Виржини и снова засмеялась. — Ну, за работу. Полагаю, я здесь, чтобы погубить предыдущую управляющую, которая посмела пойти против нас. Отлично! Я ее погублю. Расстели-ка на столе вон тот отрез желтой парчи, моя милая, и приколи выкройки со своего конца, а я приколю со своего. Что ты задумала, Бриджида? (Только не забывай: Финетта мертва, а Виржини возродилась из ее праха.) Ты же, наверное, не собираешься провести здесь всю жизнь? (Оставляй везде по краю припуск в один дюйм.) Наверняка у тебя есть другие варианты. Какие? — Она зажала в зубах несколько булавок, чтобы были наготове.
— Взгляни на мою фигуру. — Бриджида вышла на середину комнаты и приняла театральную позу.
— Ах, она уже не та, что прежде. Ты раздобрела. Тебе нужны диета, моцион и корсетница-француженка, — проговорила Виржини сквозь заграждение из булавок.
— Разве богиня Минерва занималась моционом и заказывала себе французские корсеты? А я думала, она летала на облаках и жила в те времена, когда осиные талии еще не изобрели.
— Что ты имеешь в виду?
— Это и имею: сейчас мой главный план — попробовать заработать на том, чтобы позировать для статуи Минервы в мастерской лучшего пизанского скульптора.
— А кто это? Отмотай мне вон того черного кружева, ярда два.
— Великий скульптор Лука Ломи — древнего рода, когда-то благородного, но теперь обнищавшего. Мастер вынужден брать заказы на статуи, чтобы зарабатывать на жизнь себе и своей дочери.
— Еще кружева для корсажа, возьми две мерки обхвата груди. И каким же образом ты собираешься заработать состояние, позируя нищему скульптору?
— Погоди минутку. Кроме него, в мастерской есть и другие художники. Во-первых, его брат, патер Рокко, который проводит с мастером все свободное время. Он и сам неплохой скульптор, по его заготовкам отлили несколько статуй и купель для его церкви. Святой человек: все его работы — исключительно на духовные темы.
— Ха! Во Франции такого священника сочли бы шутом гороховым. Дай еще булавок. Ты же не собираешься нажиться за его счет?
— Да говорю тебе — погоди минутку. В мастерской есть и третий скульптор — и он настоящий аристократ! Его зовут Фабио д’Асколи. Он богат, молод, красив, единственный сын и простачок, каких поискать. Только подумай — он трудится над скульптурами, будто на хлеб себе зарабатывает, и считает это развлечением! Только вообрази — он принадлежит к одному из лучших пизанских семейств, а стремится к славе художника. Да он не в своем уме! Погоди, погоди! Сейчас будет самое интересное. Его отец и мать умерли, у него на свете нет ни одного близкого родственника, который мог бы призвать его к благоразумию, он холост и сам распоряжается всем своим состоянием. Милая моя, он же напрашивается, прямо напрашивается на то, чтобы нашлась умная женщина, которая протянет руку и приберет его денежки!
— Да-да, теперь понимаю. Богиня Минерва — умная женщина, и она протянет руку и приберет его денежки с исключительной ловкостью.
— Прежде всего нужно устроить так, чтобы он сам мне их предложил. Учти, позировать я буду не ему, а его наставнику Луке Ломи — это он работает над статуей Минервы. Моделью для головы послужила его дочь, а теперь ему нужна натурщица для рук и бюста. Насколько я слышала, мы с Маддаленой Ломи почти одного роста и различаемся лишь тем, что у меня статная фигура, а у нее плохая. Я предложила ему позировать через одну знакомую, которая помогает в мастерской. Если мастер согласится, меня наверняка представят нашему богатому юному господину, а остальное предоставь моей красоте, многочисленным достоинствам и хорошо подвешенному языку.
— Погоди! Я передумала, не буду пускать двойное кружево. Сделаю в один ряд, но по всему платью волнами, вот так. Ну а кто же эта твоя приятельница, которая помогает в мастерской? Четвертый скульптор?
— Нет-нет, это самое диковинное и самое наивное на свете создание…
Тут в дверь комнаты еле слышно постучали.
Бриджида прижала палец к губам и сердито воскликнула:
— Войдите!
Дверь тихонько приотворилась, и в комнату вошла девушка в бедном, но очень опрятном платье. Она была довольно худенькой и ниже среднего роста, однако лицо и вся фигурка отличались идеальными пропорциями. Волосы у нее были того роскошного красновато-рыжего оттенка, а глаза — того темного фиалкового цвета, которые благодаря портретам Тициана и Джорджоне прославились как венецианский эталон красоты. Ее черты обладали особой, самой редкостной из всех женских прелестей даже в Италии: они были четкими и правильными; как выразился бы художник, ее лицо отличалось «хорошей лепкой». Единственным сколько-нибудь значительным недостатком ее лица была бледность. Щекам, безупречным по форме, недоставало краски. Словом, эта девушка была наделена всеми привлекательными чертами, за исключением цветущего вида — без которого, в сущности, не может быть и речи о настоящей красоте.