— Вид у девочки был больной, когда она заглянула к нам. Она всегда такая?
— Нет. Сильно изменилась за последний месяц. Подозреваю, наш интересный юный дворянин произвел на нее впечатление. В последнее время чем чаще она ему позирует, тем бледнее и растеряннее становится.
— О! Значит, она ему позировала?
— И сейчас позирует. Он работает над бюстом какой-то языческой нимфы и уговорил Нанину позировать для головы и лица. По ее собственным словам, глупышка сначала испугалась, и ему пришлось долго уговаривать ее, пока он не добился согласия.
— А теперь, когда она согласилась, не думаешь ли ты, что она может оказаться опасной соперницей? Мужчины такие глупые, у них столько нелепых фантазий…
— Чепуха! Это же не девушка, а серая мышка — ни манер, ни ума, ни умения поговорить, в ней нет ничего привлекательного, кроме очаровательной детской неуклюжести! Опасная соперница для меня? Нет-нет! Если мне и грозит опасность, бояться следует дочери скульптора. Должна признаться, я волнуюсь перед встречей с Маддаленой Ломи. А Нанина — она попросту может оказаться мне полезной. Все, что я знаю о мастерской и тамошних скульпторах, я знаю от нее. Она доставит мое письмо, постарается, чтобы я была представлена скульптору, а когда с этим будет покончено, я подарю ей старое платье и пожму руку — и прощай, наша невинная крошка!
— Ну-ну, я на твоей стороне и поэтому надеюсь, что из вас двоих в этой истории ты окажешься умнее. Лично я никогда не доверяю невинности. Погоди минутку — сейчас лиф и рукава этого платья будут готовы, чтобы отдавать швеям. Вот колокольчик — звони, пусть придут: я собираюсь дать им указания, а ты будешь переводить.
Бриджида взялась за колокольчик, а неутомимая француженка тем временем начала кроить юбку для нового платья. Отмеряя целые ярды шелка, она посмеивалась про себя.
— Над чем ты смеешься? — спросила Бриджида, открывая дверь, чтобы позвонить в колокольчик и позвать швей из мастерской.
— Ничего не могу поделать — все думаю, что твоя маленькая подружка при всем ее невинном личике и бесхитростных манерах на самом деле та еще притворщица.
— А я уверена, моя дорогая, что она просто дурочка.
Глава II
Мастерская известного скульптора Луки Ломи состояла из просторной залы, разделенной на две неравные части деревянной перегородкой с выпиленной в ней посередине аркой.
Пока модистки в заведении Грифони усердно трудились над созданием платьев, скульпторы в мастерской Луки Ломи пусть и по-своему, но не менее усердно трудились над созданием скульптур из мрамора и глины. В меньшей из двух комнат молодой дворянин, которого в мастерской звали запросто — Фабио, увлеченно работал над бюстом нимфы, а Нанина позировала ему. Лицо Фабио не принадлежало к тем традиционно итальянским лицам, на которых читаются хитрость и подозрительность, вынуждающие своего обладателя смотреть на мир довольно мрачно. Его выражение и манера держаться прямо и бесхитростно выдавали любому стороннему наблюдателю характер Фабио. В глазах светился быстрый ум, с губ, изогнутых несколько капризно, всегда были готовы сорваться приветливый смех и легкие добродушные шутки. В остальном же на этом лице ясно читались и достоинства, и недостатки его характера: было ясно, что молодому скульптору недостает решимости и упорства — в той же степени, в какой он был с избытком наделен умом и дружелюбием.
В дальнем конце большой комнаты, у самой двери на улицу, стоял Лука Ломи рядом со своей статуей Минервы в человеческий рост; время от времени он давал указания помощникам, которые грубо намечали драпировку на другой скульптуре. Напротив, у самой перегородки, его брат, патер Рокко, делал гипсовую отливку со статуэтки Мадонны, а дочь скульптора Маддалена Ломи, недавно закончившая позировать для лица Минервы, расхаживала из комнаты в комнату и наблюдала за происходящим.