Между Лукой Ломи, его дочерью и его братом прослеживалось определенное фамильное сходство. Все трое были высокие, красивые, темноволосые и темноглазые; однако различие в выражении лиц бросалось в глаза столь же явно, сколь и сходство черт. По лицу Маддалены Ломи было ясно, что она натура страстная, однако не лишена благородства. Ее отец, очевидно, отличался тем же бурным темпераментом, но у уголков губ и на лбу у него залегли морщины, указывавшие на то, что искренность ему отнюдь не свойственна. А внешность патера Рокко могла бы послужить воплощением сдержанности и душевного спокойствия, причем его манеры, на редкость выверенные и невозмутимые — в этом отношении патер Рокко был весьма последователен, — лишь подтверждали общее впечатление от его лица. Вид у дочери был такой, словно она способна мгновенно вспылить — зато и простить обидчика тоже мгновенно. Во взгляде отца — судя по всему, не менее раздражительного — читалось яснее всяких слов: «Стоит меня прогневить, и я никогда этого не прощу». А священнику, похоже, никогда не приходилось ни просить прощения, ни прощать самому — по той двойной причине, что и сам он никогда ни на кого не сердился и не способен был никого рассердить.
— Рокко, — сказал Лука, глядя на лицо Минервы, уже законченное, — эта моя скульптура вызовет настоящий фурор.
— Рад это слышать, — сухо отозвался священник.
— Это новое слово в искусстве, — с жаром продолжил Лука. — Другие скульпторы, взявшись за классический сюжет вроде моего, ограничиваются идеальным классическим лицом и даже и не пытаются передать неповторимый характер. А я поступаю прямо противоположно. Я прошу мою красавицу-дочь Маддалену позировать для Минервы и создаю ее точный портрет. Быть может, я и теряю в идеальной красоте, зато приобретаю в неповторимом характере. Меня могут обвинить в пренебрежении установленными правилами, но на это я отвечу, что сам устанавливаю правила. Моя дочь похожа на Минерву, и статуя выглядит в точности как она.
— Сходство, безусловно, поразительное, — сказал патер Рокко, приблизившись к статуе.
— Моя девочка как живая! — воскликнул Лука. — В точности ее выражение, в точности ее черты. Измерь Маддалену и измерь Минерву — и со лба до подбородка не найдется отличий и на волосок!
— А как ты поступишь с бюстом и руками для фигуры, раз лицо закончено? — спросил священник, возвращаясь к собственной работе.
— Возможно, завтра у меня появится натурщица — именно такая, как я хочу. Крошка Нанина только что передала мне крайне странное послание. Представь себе — у меня есть некая тайная обожательница, которая предлагает позировать для бюста и рук моей Минервы!
— Думаешь согласиться? — спросил священник.
— Думаю посмотреть на нее завтра, и если и в самом деле окажется, что они с Маддаленой одного роста, а ее бюст и руки подходят для скульптуры, я, разумеется, приму предложение — ведь я уже давным-давно разыскиваю подходящую натуру. Кто же это может быть? Эту загадку я и хочу разгадать. Как ты считаешь, Рокко, она и правда любительница искусства или просто авантюристка?
— У меня нет никаких предположений, ведь я ничего не знаю о ней.
— А, опять ты со своей взвешенностью. А вот я предполагаю, что она наверняка или то, или другое, иначе она не запретила бы Нанине рассказывать о ней и отвечать на мои первые, самые естественные вопросы. Где Маддалена? Я видел ее здесь вот только что.
— Она в комнате Фабио, — тихо ответил патер Рокко. — Позвать ее?
— Нет-нет! — Лука замолчал, покосился на помощников, механически высекавших свою драпировку, а затем с лукавой улыбкой подошел к священнику поближе и зашептал: — Если бы только Маддалена сумела перебраться из комнаты Фабио в его дворец на Арно в конце нашей улицы… Полно, полно, Рокко, не качай головой. Если я вскоре приведу ее на порог твоей церкви как невесту Фабио д’Асколи, ты будешь только рад довершить начатое за меня и сделать ее женой Фабио д’Асколи. Ты святой человек, Рокко, но все же понимаешь, в чем разница между звоном резца о камень и звоном денежного мешка!
— Печально видеть, Лука, что ты позволяешь себе столь грубо рассуждать о самых деликатных предметах, — холодно отвечал священник. — Это словесное прегрешение, не самое тяжкое, однако ты предаешься ему все чаще. Когда мы будем в мастерской одни, я научу тебя, как следует говорить о юноше в соседней комнате и о твоей дочери в выражениях более достойных и их, и тебя, и меня. А пока не мешай мне работать.