Подписываться он не стал, запечатал листок и адресовал «донне Маддалене», после чего взял шляпу и вручил записку брату.
— Сделай одолжение, передай это моей племяннице, — попросил он.
— Скажи мне, Рокко, — произнес Лука, задумчиво вертя записку в пальцах, — как ты думаешь, Маддалена сумеет окрутить Фабио?
— Ты опять выражаешься грубо, брат!
— Да ну их, мои выражения. Такое может быть?
— Да, Лука, такое может быть.
Священник дружески помахал брату и вышел.
Глава III
Из мастерской патер Рокко направился прямо к себе — его квартира находилась возле церкви, где он служил. Открыв секретер в своем кабинете, он достал из ящика горсть мелких серебряных монет, сверился с записями на грифельной доске, где значилось несколько имен и адресов, вооружился дорожной чернильницей и несколькими листками бумаги и вышел снова.
Он направился в беднейший из окрестных кварталов, и когда он входил в самые убогие лачуги, их обитатели встречали его с радостью и глубоким уважением. Особенно женщины — они целовали ему руки с почтением, какого не удостоили бы и величайших коронованных особ Европы. Он же в ответ разговаривал с ними легко и откровенно, словно с равными, охотно присаживался на края грязных кроватей и шаткие скамьи и распределял свои скромные денежные подарки с таким видом, будто выплачивал долг, а не подавал милостыню. Если ему случалось застать в доме больного, он доставал чернильницу и бумагу и писал рецепты простых снадобий, которые можно было составить из аптечных запасов ближайшего монастыря, — в те дни монастыри служили той же милосердной цели, что и современные больницы для бедных. Раздав все деньги и сделав все намеченные визиты, патер покинул бедный квартал в сопровождении целой свиты восторженных почитателей. Женщины снова целовали ему руки, а мужчины сняли шляпы, когда он обернулся и, дружески помахав им, распрощался.
Оставшись один, патер Рокко направился в сторону Кампо-Санто и, очутившись у дома, где жила Нанина, несколько минут задумчиво прогуливался возле него туда-сюда. Наконец он поднялся по крутой лестнице в комнату сестер и обнаружил, что дверь открыта. Патер осторожно толкнул ее и увидел Ла Бьонделлу — та сидела, повернув хорошенькую белокурую головку в профиль к нему, и ужинала виноградом с хлебом. В дальнем углу комнаты, весь настороженный, сидел Скарамучча — он, очевидно, ждал, когда девочка бросит ему кусочек хлеба, и разинул пасть, готовый поймать угощение. Чем занимается старшая из сестер, патер не успел заметить, поскольку, стоило ему показаться на пороге, пес залаял, и Нанина поспешила к двери узнать, что за нежданный гость к ним пожаловал. Священник лишь разглядел, что она при виде его от смущения утратила дар речи. Первой заговорила Ла Бьонделла.
— Спасибо, патер Рокко, спасибо — вы дали мне столько денег за салфеточки! — Она даже запрыгала на месте, держа в одной руке кусок хлеба, а в другой виноград. — Вот они, в углу, я увязала их в один сверток. Нанина говорит, ей стыдно заставлять вас нести их, а я говорю, что знаю, где вы живете, и с удовольствием попрошу позволения помочь вам донести их до дома!
— А ты не устанешь нести их всю дорогу, милая? — спросил священник.
— Сами посмотрите, патер Рокко, и увидите, устану или нет! — воскликнула Ла Бьонделла, сунула кусок хлеба в карман фартучка, а гроздь винограда зажала в зубах за черенок и вмиг водрузила сверток с салфетками на голову. — Видите, до чего я сильная — и вдвое больше могу нести! — Девочка с гордостью посмотрела священнику в глаза.
— Ты разрешишь Ла Бьонделле одной донести сверток? — спросил патер Рокко у Нанины. — Мне хотелось бы поговорить с тобой наедине, и в ее отсутствие это будет удобно. Ты отпустишь ее на улицу одну?
— Да, патер Рокко, она часто выходит одна, — отвечала Нанина тихим дрожащим голосом и смущенно уставилась в пол.
— Тогда ступай, милая, — сказал патер Рокко, потрепав девочку по плечу. — Оставь салфеточки у меня и поскорей возвращайся к сестре.
Ла Бьонделла тут же убежала, ликуя, а Скарамучча последовал за ней, подозрительно принюхиваясь к карману, куда она положила хлеб. Отец Рокко затворил за ними дверь, а затем, заняв единственный стул в комнате, жестом пригласил Нанину сесть напротив на скамеечку.
— Дитя мое, считаешь ли ты меня своим другом, понимаешь ли, что я желаю тебе только самого наилучшего? — начал он.