Я уже сказала все, что хотела, все, что мечтала сказать целый год. Я объяснила вам, почему уехала из Пизы, и, вероятно, донесла до вас, что ради вашего блага мне пришлось пострадать и вытерпеть сердечную боль. О чем мне еще писать? Только два слова — сообщить, что я сама зарабатываю себе на хлеб, как всегда хотела, мирно, у себя дома — по крайней мере, в том месте, которое мне теперь следует называть домом. Я живу у достойных людей и ни в чем не нуждаюсь. Ла Бьонделла очень выросла, теперь ей уже не нужно было бы забираться к вам на колени, если бы она захотела поцеловать вас, и свои салфеточки она плетет быстрее и аккуратнее прежнего. Наш старый пес по-прежнему при нас и выучился двум новым трюкам, но вы, наверное, и не помните его, хотя вы были единственным незнакомцем на моей памяти, к которому он сразу отнесся дружелюбно.
Мне пора заканчивать. Если вы дочитали это письмо до конца, то, не сомневаюсь, извините меня, если почерк у меня нехорош. На нем не указаны дата и место, поскольку я считаю, что для нас обоих лучше и безопаснее всего, если вы не сможете догадаться, где я живу. Благословляю вас, молюсь за вас и с любовью прощаюсь. Если вы сумеете думать обо мне как о сестре, вспоминайте меня иногда».
Читая письмо, Фабио горестно вздохнул.
— Почему же, — прошептал он, — почему же оно пришло в такую минуту, когда мне нельзя даже думать о ней?
Он принялся медленно складывать письмо — и тут слезы навернулись ему на глаза, и он чуть было не поднес письмо к губам. В этот миг кто-то постучал в дверь комнаты. Фабио вздрогнул и ощутил, что виновато краснеет: вошел другой слуга. Лицо его было сурово, держался он напряженно.
— Моя госпожа проснулась, — сказал он, — и господа врачи велели мне передать…
Его перебил один из докторов, вошедший в комнату следом за ним.
— Увы, не могу принести вам добрых вестей, — осторожно начал он.
— Значит, ей хуже? — Фабио рухнул в кресло, с которого только что привстал.
— Сон не укрепил ее, а лишь истощил, — уклончиво отвечал доктор. — Я предпочитаю надеяться до последнего, но…
— Жестоко скрывать от него правду, — вмешался другой голос — голос флорентийского врача, который тоже вошел следом. — Мужайтесь и готовьтесь к худшему, — продолжал он, обращаясь к Фабио. — Она умирает. Хватит ли у вас сил пойти к ней?
Фабио, бледный и безмолвный, поднялся с кресла и кивнул в знак согласия. Он так дрожал, что доктор, говоривший первым, был вынужден вывести его из комнаты под руку.
— У вашей госпожи есть в Пизе близкие родственники, верно? — спросил флорентийский врач у слуги, ждавшего распоряжений.
— Да, синьор: ее отец, синьор Лука Ломи, и дядя, патер Рокко, — отвечал слуга. — Они были здесь весь день, пока госпожа не уснула.
— Вы знаете, где их найти?
— Синьор Лука сообщил, что будет в мастерской, а патер Рокко — что я могу найти его на квартире.
— Немедленно пошлите за обоими. Постойте: кто духовник вашей госпожи? Нужно позвать его, не теряя времени.
— Духовник моей госпожи — патер Рокко, синьор.
— Очень хорошо; немедленно пошлите за ним или ступайте сами. Каждая минута на счету.
С этими словами доктор отвернулся, опустился в кресло, где недавно сидел Фабио, и стал ждать, когда его услуги понадобятся в последний раз.
Глава III
Слуга не успел еще добраться до квартиры священника, когда туда заглянул посетитель и был немедленно принят самим патером Рокко. Этим почетным гостем был низенький человечек, одетый весьма опрятно и щеголевато и удушающе вежливый. Он поклонился, прежде чем сесть, поклонился, отвечая на обычные вопросы о здоровье, поклонился в третий раз, когда отец Рокко спросил, по каким делам он прибыл из Флоренции.
— По довольно деликатным, — отвечал человечек, неловко выпрямляясь после третьего поклона. — Швея по имени Нанина, которую вы год назад вверили заботам моей супруги…
— Что с ней? — встревожился священник.
— С сожалением вынужден сообщить, что она ушла от нас — вместе с младшей сестрой и их крайне невоспитанной собакой, которая на всех рычит.
— Когда это случилось?
— Вот только вчера. Я сразу отправился сюда сообщить вам, поскольку вы так настаивали, чтобы именно мы взяли ее к себе. Мы не виноваты, что она ушла. Моя жена была с ней сама доброта, а я обращался с ней словно с герцогиней. Покупал салфеточки у ее сестры и даже мирился с рычанием и воровством этой их невоспитанной собаки…