Такой была жизнь патера Рокко со дня смерти племянницы до возвращения Фабио в Пизу.
Разумеется, священник одним из первых явился во дворец поздравить молодого дворянина с возвращением. О чем у них шла беседа во время этой встречи, достоверно неизвестно, однако вскоре возникли подозрения, что произошла какая-то размолвка, поскольку свой визит патер Рокко не повторял. Он не жаловался на Фабио, а просто утверждал, что попытался дать молодому человеку добрый совет, однако его слова были превратно истолкованы, поэтому патер полагает, что теперь ему желательно избегать дальнейших столкновений, неприятных для обеих сторон, для чего стоит воздержаться от появления во дворце на некоторое время — впрочем, непродолжительное. На это все только изумлялись. И изумились бы еще больше, если бы их внимание не оказалось полностью поглощено предстоящим балом-маскарадом, что помешало им заметить и другое странное событие в жизни патера Рокко. Спустя несколько недель после разрыва отношений с Фабио священник возобновил прежние занятия скульптурой и отпер давно закрытые двери мастерской своего брата.
Обнаружив это, прежние работники Луки Ломи тут же обратились к нему с просьбой дать им работу, однако им сообщили, что в их услугах не нуждаются. В мастерскую заходили посетители, однако их, к вящему разочарованию, неизменно выпроваживали со словами, что здесь нет ничего нового и смотреть не на что. Так и текли дни до тех пор, пока Нанина не оставила свое место во Флоренции и не вернулась в Пизу. Флорентийский корреспондент немедленно сообщил об этом обстоятельстве патеру Рокко, однако то ли священник был слишком занят скульптурами, то ли это было результатом его осторожности и твердого решения не допускать по отношению к себе и тени подозрений без крайней необходимости, — так или иначе, он не пытался ни увидеться с Наниной, ни даже оправдаться перед ней в письме. Утро он неизменно проводил в одиночестве в мастерской, а днем отправлял церковные службы — и так было до дня накануне бала-маскарада во дворце Мелани.
В то утро он снова зачехлил скульптуры и запер двери мастерской, затем вернулся к себе и более не выходил. Раз или два к нему заглядывали знакомые, однако им сообщали, что он не очень хорошо себя чувствует и не может их принять. Если бы они проникли в его кабинет и увидели его, то немедленно убедились бы, что это отнюдь не пустые отговорки. Они бы заметили, что лицо патера пугающе бледно, а обычная сдержанность на сей раз изменяет ему.
К вечеру тревога усилилась, и старая экономка, попытавшись уговорить его съесть хоть кусочек, была неприятно поражена его ответом: патер Рокко впервые с тех пор, как она пришла к нему в услужение, резко и раздраженно оборвал ее. Вскоре она удивилась еще сильнее, поскольку он отправил ее с запиской во дворец д’Асколи, на что последовал незамедлительный ответ, который церемонно вручил ей один из слуг Фабио. «Давненько оттуда не было ничего слышно. Неужели они помирятся?» — думала экономка, пока несла ответ своему хозяину наверх.
— Мне уже лучше, — сказал патер, прочитав послание. — Настолько лучше, что я, пожалуй, пройдусь. Если кто-то спросит меня, скажите, что я ушел во дворец д’Асколи.
И он направился было к двери, но тут же вернулся и подергал ящик письменного стола, проверив, надежно ли он заперт, и лишь затем ушел.
Он застал Фабио в одной из просторных гостиных во дворце, где тот беспокойно расхаживал из угла в угол, комкая в руках несколько листков бумаги; на столе был расстелен приготовленный на завтрашний вечер маскарадный костюм — простое черное домино.
— Я собирался сам писать вам, — без обиняков сообщил молодой человек, — когда получил ваше послание. Вы предлагаете мне возобновить нашу дружбу, и я принимаю предложение. Не сомневаюсь, все советы по поводу второй женитьбы, которые вы пытались дать мне в нашу прошлую встречу, были от чистого сердца, но они меня рассердили, а поскольку я рассердился, то наговорил вам слов, которые лучше было бы не произносить. Если я причинил вам боль, простите меня. Постойте! Дайте мне еще минуту. Я не договорил. Видимо, вы далеко не единственный человек в Пизе, кому приходит в голову, что я, возможно, женюсь во второй раз. С тех самых пор, как стало известно, что я намерен снова выходить в свет и обещался быть на балу сегодня вечером, меня со всех сторон донимают анонимными письмами — оскорбительными письмами, написанными из побуждений, которые я не в состоянии понять. Мне нужен ваш совет, как лучше всего разоблачить отправителей, а кроме того, у меня к вам есть один очень важный вопрос. Но прежде прочитайте какое-нибудь из писем сами: для примера сгодится любое.