— Моей матушке к лицу сердиться, верно, Роза? — спросил Данвиль, беспечно убирая табакерку, когда пожилая дама выплыла из комнаты. — Полно, любовь моя, неужели вы и вправду испугались? — добавил он и взял ее за руку с присущей ему легкостью и грацией. — Заверяю вас, нет ни малейшей причины пугаться. У моей матушки есть лишь один предрассудок, Роза, лишь одно слабое место. Вот увидите, она точь-в-точь кроткая голубица, если только не задевать ее сословную гордость. Ну же, ну же, нельзя, чтобы именно сегодня вы провожали меня с таким видом!
Он нагнулся и шепнул ей комплимент, подобающий жениху, отчего кровь снова прилила к ее щекам.
«Ах, как она любит его, как искренне она любит его!» — подумал ее брат, глядя на нее из уединенного уголка комнаты и подмечая смущенную улыбку, озарившую порозовевшее лицо Розы, когда Данвиль на прощание поцеловал ей руку.
Ломак, сохранявший во время вспышки гнева у пожилой дамы непроницаемое спокойствие, Ломак, чьи наблюдательные глаза с иронией смотрели, какое впечатление произвела эта сцена между матерью и сыном на Трюдена с сестрой, ушел последним. Поклонившись Розе с очевидной мягкостью, которая совсем не вязалась с его морщинистым, иссохшим лицом, он протянул руку ее брату.
— Я не принял вашу руку, когда мы сидели рядом на скамье. Могу ли я пожать ее сейчас? — спросил он.
Трюден учтиво ответил на его жест, однако ничего не сказал.
— Вероятно, когда-нибудь вы станете обо мне лучшего мнения.
Прошептав эти слова, мосье Ломак еще раз поклонился невесте и вышел.
Несколько минут после этого брат и сестра молчали.
«Наша последняя ночь вместе дома!» — вот какой мыслью были полны их сердца. Роза заговорила первой. Не без робости подошла она к брату и встревоженно спросила:
— Луи, мне неловко за произошедшее с мадам Данвиль. Вы ведь не стали от этого хуже относиться к Шарлю?
— Я могу простить гнев мадам Данвиль, — уклончиво отвечал Трюден, — ведь он порожден ее искренними убеждениями.
— Искренними? — печально повторила Роза. — Искренними? Ах, Луи! Когда вы так говорите об убеждениях матери Шарля, я понимаю, насколько презрительно вы относитесь к его собственным убеждениям!
Трюден улыбнулся и покачал головой, но Роза не обратила внимания на этот отрицательный жест — только стояла и смотрела ему в глаза серьезно и печально. У нее выступили слезы, и она вдруг обвила руками шею брата и шепнула ему на ухо:
— Ах, Луи, Луи! Как бы я хотела научить вас взирать на Шарля моими глазами!
При этих словах он ощутил ее слезы у себя на щеке и попытался ее утешить:
— Нау́чите, Роза, непременно нау́чите. Ну же, ну же, нам надо держать себя в руках, иначе завтра вы будете дурно выглядеть!
Он отвел руки сестры и ласково усадил ее в кресло. В этот самый миг в дверь постучали, и появилась камеристка Розы, которая спешила обсудить с госпожой подготовку к завтрашней свадебной церемонии. Невозможно было и представить себе более уместной помехи. Роза была вынуждена волей-неволей задуматься о насущных мелочах, а у ее брата появился предлог уйти к себе в лабораторию.
Он сел за стол, обуреваемый сомнениями, и с тяжелым сердцем развернул перед собой письмо из Академии наук.
Пропустив все хвалебные фразы в начале письма, он всмотрелся лишь в последние строчки: «Первые три года в должности профессора потребуют от вас девять месяцев в году проводить в Париже или его окрестностях, дабы читать лекции и время от времени руководить экспериментами в лабораториях». Письмо, содержавшее эти строки, предлагало ему должность, о которой он не смел и мечтать, поскольку из скромности привык не доверять себе. Сами эти строки сулили такие обширные перспективы для его любимых экспериментов, на какие он не мог и надеяться в своем маленьком кабинете и при своих скудных средствах; и при всем при том он сидел и сомневался, стоит ли принимать предлагаемые ему соблазнительные почести и преимущества или все же отвергнуть — отвергнуть ради сестры!