— Друг мой Маглуар, — проговорил Ломак, неистово моргая, — ваше последнее замечание видится мне завуалированным вопросом. А вопросы здесь задаю только я — и никогда не отвечаю на них сам. Хотите знать, гражданин, каковы были тайные побуждения нашего суперинтенданта? Ступайте и выясните сами. Чудесное будет упражнение для вас, мой друг Маглуар, чудесное упражнение в часы, свободные от службы.
— Будут ли еще распоряжения? — обиженно поинтересовался Маглуар.
— Относительно вашего доклада — нет, — отвечал Ломак. — После повторного чтения здесь нечего ни поправить, ни прибавить. Но я сейчас составлю для вас памятку. Посидите за другим столом, друг мой Маглуар; я вас обожаю, когда вы не суетесь с расспросами; прошу вас, посидите.
Обратившись к агенту с этим учтивым приглашением в самом нежном тоне, Ломак извлек бумажник и вытащил оттуда записочку, развернул ее и внимательно прочел. Заголовок гласил: «Секретные распоряжения относительно суперинтенданта Данвиля», а дальше значилось:
«Нижеподписавшийся с уверенностью заявляет на основании длительного опыта жизни в одном доме с Данвилем, что тот написал донос на шурина исключительно по личным побуждениям, и это не имеет ни малейшего касательства к политике. Коротко говоря, факты таковы: Луи Трюден с самого начала противился браку своей сестры с Данвилем, поскольку не доверял нраву и характеру последнего. Однако брак состоялся, и Трюден принялся смиренно ждать, к чему это приведет: предусмотрительно поселился неподалеку от сестры, чтобы при необходимости встать между возможными преступлениями мужа и вероятными страданиями жены. Вскоре результаты превзошли все его худшие ожидания и потребовали того самого вмешательства, к которому он готовился. Трюден, человек непоколебимо твердый, терпеливый и верный себе, сделал защиту и утешение сестры делом всей жизни. Он не дает свояку ни малейшего предлога открыто поссориться с ним. Не позволяет ни обманывать, ни сердить, ни утомлять себя и при этом превосходит Данвиля всем — и манерой держаться, и характером, и способностями. С учетом всех этих обстоятельств нет нужды упоминать, что враждебность к нему свояка совершенно непримирима, и точно так же нет нужды намекать на абсолютно очевидные мотивы, побудившие Данвиля донести на шурина.
Что касается подозрительных обстоятельств, затронувших не только Трюдена, но и его сестру, нижеподписавшийся, к сожалению, пока не в состоянии предложить ни объяснений, ни догадок. На нынешнем предварительном этапе это дело окутано непроницаемой завесой тайны».
Ломак внимательно прочитал эти строки, вплоть до собственной подписи внизу. Это был дубликат тех самых «секретных указаний» из документа, который он просматривал перед приходом полицейских агентов. Он медленно и словно бы даже неохотно сложил записку, обернул в чистый лист бумаги и был уже готов запечатать, когда ему помешал стук в дверь.
— Войдите! — с досадой воскликнул он, и в кабинет вошел человек в дорожном костюме, весь в пыли, прошептал ему на ухо два слова и удалился.
Выслушав его, Ломак вскинулся и, снова развернув записку, торопливо прибавил ниже подписи: «Как мне только что сообщили, Данвиль решил вернуться в Париж скорее обещанного и его можно ждать уже сегодня». Дописав это, он закрыл конверт, запечатал, надписал и вручил Маглуару. Полицейский агент на пороге взглянул на адрес: «Гражданину Робеспьеру, Рю-Сен-Оноре».
Снова оставшись один, Ломак поднялся и беспокойно зашагал взад-вперед, кусая ногти.
— Данвиль вернется уже сегодня, — бормотал он про себя, — а с ним и кризис. Трюден — заговорщик?! Ба! На сей раз вряд ли дело в заговоре, это не ответ на загадку. Но что же тогда?
Раз-другой он пересек комнату молча, а потом остановился у открытого окна и взглянул на клочок закатного неба, еле видневшийся за домами.
— Вот уже пять лет прошло, как Трюден разговаривал со мной на скамье над рекой, а Сестрица Роза оставила Ломаку, бедному, старому, тощему, чашку кофе — и следила, чтобы не остыл! Теперь я по долгу службы обязан подозревать обоих, вероятно, арестовать, вероятно… Почему это дело не поручили другому?! Не хочу, не желаю ни за какие деньги!
Он вернулся к столу и сел за свои бумаги с упрямым видом человека, твердо решившего отогнать тяжелые мысли простой усердной работой. Более часа он упорно трудился, время от времени откусывая кусок черствого хлеба. Потом остановился и снова задумался. Летние сумерки постепенно сменились ночью, в комнате стемнело.