— Может быть, мы все-таки продержимся до утра, кто знает? — произнес Ломак и позвонил в колокольчик, чтобы принесли свечи.
Свечи были доставлены, а с ними, что не сулило ничего хорошего, вернулся и полицейский агент Маглуар с небольшим запечатанным конвертом. В нем был ордер на арест и записочка, сложенная треугольником и больше всего похожая на любовное письмо или приглашение в гости от какой-то дамы. Ломак поскорее развернул записку и прочел в ней следующие шифрованные строки, выведенные аккуратным, изящным почерком и подписанные инициалами Робеспьера — М. Р.:
«Арестуйте Трюдена и его сестру сегодня же ночью. По зрелом размышлении я склоняюсь к тому, что если Данвиль успеет вернуться и будет при этом присутствовать, это, пожалуй, только к лучшему. Он не готов к аресту жены. Понаблюдайте за ним в это время и доложите мне лично. Боюсь, он человек порочный, а к пороку я питаю особое отвращение».
— Будут ли задания для меня на ночь? — спросил Маглуар и зевнул.
— Один арест, и все, — отвечал Ломак. — Соберите своих людей, а когда будете готовы, подайте к дверям экипаж.
— Только-только поужинать собрались, — проворчал Маглуар за дверью. — Черт побери аристократов! До того торопятся на гильотину, что не дают человеку спокойно съесть хлеб свой насущный!
— Выхода нет, — пробурчал Ломак и сердито затолкал в карман ордер на арест и треугольную записку. — Его отец был моим спасителем, сам он относился ко мне по-дружески, словно к равному, его сестра обращалась со мной по-благородному, как было принято тогда говорить, а теперь…
Он остановился и вытер лоб, затем отпер стол, достал бутылку бренди и налил себе полный стакан, который и выпил — медленно, по глотку.
— Интересно, другие тоже с возрастом становятся мягкосердечны? — сказал он. — Я уж точно. Надо крепиться! Крепиться! Пусть будет, что будет. Я не смог бы предотвратить арест даже ценой собственной жизни. И если я откажусь, это сделает кто угодно другой в нашей конторе.
Тут снаружи послышался стук каретных колес.
— А вот и экипаж! — воскликнул Ломак, запер бренди в ящик и взял шляпу. — Ладно, раз уж их все равно арестуют, пусть лучше это буду я.
Постаравшись утешить себя этим замечанием, главный полицейский агент Ломак задул свечи и покинул кабинет.
Глава II
Сестрица Роза и не подозревала, что ее муж изменил планы и вернется в Париж на день раньше обещанного, поэтому покинула свое уединенное жилище, решив провести вечер с братом. Они засиделись за разговором дотемна, и ночная мгла незаметно обволокла их, как часто бывает с теми, кто поглощен спокойной беседой на давно известные темы. Вот почему по любопытному стечению обстоятельств в тот самый миг, когда Ломак задул свечи в своем кабинете, Роза зажгла настольную лампу в квартире брата.
Пять лет печалей и разочарований изменили ее, и на это больно было смотреть. Лицо осунулось и вытянулось, нежный румянец больше не играл на белой коже, вся фигура ссохлась из-за какой-то немочи, отчего Роза уже начала сутулиться при ходьбе. Девичья застенчивость покинула ее, сменившись неестественной молчаливостью и подавленностью. Из всех ее очаровательных черт, которыми она по невинности своей привлекла своего бессердечного мужа себе на погибель, сохранилась лишь одна — обезоруживающая нежность голоса. Пусть в нем то и дело сквозили нотки грусти, но мягкая притягательность его ровного от природы тона сохранилась. Общая гармония померкла, но одна гармоничная особенность осталась неизменной. Брат Розы, хотя и был изнурен заботами и выглядел еще печальнее, был больше похож на себя прежнего. Слабые места быстрее проявляются на хрупком материале. Красота, кумир человечества, легче всего покидает свое кратковременное убежище в том единственном Храме, где мы особенно любим поклоняться ей.
— Значит, Луи, по-вашему, наше опасное предприятие на сей раз увенчалось успехом? — с тревогой спросила Роза, когда зажгла лампу и накрыла ее стеклянным абажуром. — Когда вы говорите, что наконец-то у нас все получилось, даже слышать вас уже облегчение!
— Я сказал, Роза, что я лишь надеюсь, — отвечал ее брат.
— Ну, Луи, слово «надеюсь» из ваших уст дорогого стоит, как, впрочем, и из уст каждого в этом запуганном городе в нынешние дни Террора.
Вдруг она умолкла: ее брат предостерегающе поднял руку. Они переглянулись и прислушались. На улице рядом с домом послышались неторопливые шаги — остановились на миг у двери — двинулись дальше — донеслись через открытое окно. Больше ничто не нарушало ночного безмолвия ни в доме, ни снаружи: вот уже долгие месяцы Париж был окутан гробовой тишиной Террора. Это было приметное знамение времени — даже случайные шаги, звучащие несколько странно в тишине ночи, вызвали подозрения и у брата, и у сестры, и подозрения эти стали для парижан до того привычны, что беседа сама собой приостановилась, пока незнакомые шаги не стихли вдали, и ничего не пришлось объяснять.