— Требую позволения говорить от своего имени и от имени сестры, — ответил Трюден. — Я намереваюсь сберечь трибуналу время, сделав признание.
Стоило ему произнести «признание», и тихий шепот, доносившийся со стороны зрительниц, мигом стих. В этой тишине, когда все затаили дыхание, негромкий, спокойный голос Трюдена проникал в самые отдаленные уголки залы. Не позволяя себе ничем выказать бушевавшее внутри жгучее пламя надежды, Трюден обратился к суду со следующей речью:
— Я признаюсь, что втайне посещал дом на Рю-де-Клери. Я признаюсь, что люди, к которым я приходил, и есть те самые, на кого указывают улики. И наконец, я признаюсь, что целью моего общения с ними было снабжение их средствами, позволявшими покинуть Францию. Если бы я действовал из политических побуждений, если бы стремился нанести политический ущерб нынешнему правительству, меня, безусловно, можно было бы обвинить в преступных замыслах против Республики, о чем говорилось в доносе. Но когда я совершал все те поступки, которые привели меня сюда, под трибунал, никаких политических целей я не преследовал, мною не двигали никакие политические потребности. Люди, которым я помог покинуть Францию, не обладали никаким политическим влиянием и политическими связями. Я действовал исключительно из личных соображений гуманности, из сочувствия к ним и к другим людям — подобные мотивы могли бы быть у честного республиканца, и они не сделали бы его предателем интересов своей страны.
— Готовы ли вы сообщить суду, кто они такие — мужчина и женщина по фамилии Дюбуа? — нетерпеливо прервал его председатель.
— Готов, — отвечал Трюден. — Но сначала я хотел бы сказать несколько слов о моей сестре, которая оказалась здесь, перед судом, рядом со мной.
Голос его несколько утратил твердость, а щеки только теперь начали бледнеть, когда Роза подняла голову — до этого она стояла, спрятав лицо у него на плече, — и взволнованно посмотрела на брата.
— Я прошу трибунал считать мою сестру непричастной ко всему, в чем бы меня ни обвиняли, — продолжал Трюден. — Я рассказал о себе, ничего не утаив, и поэтому требую доверия к моим словам, когда буду говорить о ней. Я заявляю, что она не помогала мне и не имела ни малейшей возможности помочь. Если кого-то и обвинят, то только меня, если кто-то будет наказан, пострадать должен я один.
Тут он вдруг сбился с мысли и умолк. Уберечь себя от опасности посмотреть на Розу было несложно, но слышать ее голос стало тяжким испытанием для его самообладания, а уклониться от него Трюден не смог — едва он договорил последнюю фразу, как Роза снова подняла голову и страстно зашептала ему:
— Нет-нет, Луи! Не приносите и эту жертву после всех остальных, не надо — вам следовало бы заставить меня саму говорить за себя!
Она оторвалась от брата и вмиг очутилась перед самым столом. Ограждение перед ней затряслось — так дрожали у нее руки, когда она схватилась за него, чтобы удержаться на ногах. Спутанные волосы упали на плечи, лицо вдруг словно окаменело, в добрых голубых глазах, обычно спокойных и нежных, вспыхнуло бешеное пламя. Со стороны зрительниц послышался приглушенный гул восхищения и любопытства. Кто-то от волнения привстал со скамей, кто-то закричал:
— Тише, тише! Она сейчас будет говорить!
И она заговорила. Ее мелодичный голос, чистый и серебристый, зазвучал нежнее обыкновенного, невзирая на горестные обстоятельства, и пробился сквозь сиплый шепот и грубый гвалт.
— Господин председатель, — твердо начала бедная девочка.
Следующие ее слова заглушило шиканье сразу множества зрительниц.
— Ага! Аристократка, аристократка! Долой эти ваши проклятые титулы! — закричали они на нее.
Она выдержала эти крики, выдержала сопровождающие их бурные жесты, и неугасимое пламя все горело в ее глазах, а лицо сохраняло странную неподвижность. Она бы снова заговорила, перекрывая проклятия и гомон, но ей помешал голос брата.
— Гражданин председатель! — воскликнул Трюден. — Я не закончил. Я требую позволения завершить признание. Прошу суд не придавать значения словам моей сестры. Страдания и потрясения сегодняшнего дня поколебали ее разум. Она не отвечает за свои слова, я утверждаю это со всей серьезностью перед полным составом суда!
При этом заявлении кровь прилила к его белому лицу. Даже в этот судьбоносный миг великое сердце этого человека сжалось при мысли, что он прибегнул к обману, пусть даже из самых благородных побуждений, ради спасения жизни сестры.