— Дайте ей слово, дайте ей слово! — закричали женщины, когда Роза, не шелохнувшись, не оглянувшись на брата, словно бы она и не слышала, что он сказал, сделала вторую попытку обратиться к судьям, несмотря на вмешательство Трюдена.
— Тишина! — воззвал человек с дубинкой. — Тихо, вы, женщины! Гражданин председатель говорит.
— Суд готов выслушать заключенного Трюдена, — сказал председатель. — Он может продолжить признание. Если эта заключенная желает высказаться, мы выслушаем ее после. Приказываю обоим обвиняемым сделать свои обращения ко мне как можно более краткими, иначе они лишь усугубят их положение. Требую тишины в зале, и если мое распоряжение не будет исполнено, прикажу освободить помещение. Теперь, заключенный Трюден, прошу вас, продолжайте. О сестре больше не говорите, пусть сама скажет за себя. Наше с вами дело — мужчина и женщина по фамилии Дюбуа. Вы готовы рассказать суду, кто они? Готовы или нет?
— Повторяю, я готов, — отвечал Трюден. — Гражданин Дюбуа — слуга. Женщина по фамилии Дюбуа — мать того человека, который донес на меня, суперинтенданта Данвиля.
За этим ответом последовал низкий рокочущий гул сотен голосов — все заговорили и запричитали разом, даже не пытаясь вести себя потише. Никто из судейских не попытался унять этот взрыв изумления. Оно, будто зараза, охватило и заключенных на помосте, и глашатая, и судей в составе трибунала, которые еще миг назад так беззаботно развалились в своих креслах и молчали. Наконец волнение улеглось — далеко не сразу и лишь потому, что кто-то в самый неожиданный момент прокричал из толпы за креслом председателя:
— С дороги! Суперинтенданту Данвилю дурно!
Тут все снова принялись яростно перешептываться, множество голосов перебивали друг друга, потом по толпе официальных лиц прокатилась волна, потом настала полная тишина — а потом у судейского стола вдруг появился Данвиль, совершенно один.
Один его вид, когда он повернул мертвенно-бледное лицо к зрителям, вмиг заставил их замолчать и замереть, хотя они только что были готовы снова поднять гомон. Все до единого жадно подались вперед, ловя каждое его слово. Губы его шевельнулись, но сорвавшиеся с них отрывочные фразы никто не услышал, кроме тех, кому повезло оказаться рядом. Договорив, он отошел от стола; его держал под руку полицейский агент, который провел его к боковой двери для членов суда, а следовательно, мимо помоста с заключенными. Однако Данвиль на полпути остановился, поспешно отвернулся от заключенных и показал на дверь для публики на другом конце залы, поэтому его вывели на воздух другим путем. Когда он ушел, председатель сказал, обращаясь отчасти к Трюдену, отчасти к зрителям:
— Гражданину суперинтенданту Данвилю стало нехорошо от жары в зале суда. Он удалился по моему настоянию и в сопровождении полицейского агента, чтобы прийти в себя на открытом воздухе, но просил у меня позволения вернуться и пролить новый свет на из ряда вон выходящее и весьма подозрительное заявление, сделанное сейчас заключенным. До возвращения гражданина Данвиля я приказываю обвиняемому Трюдену воздержаться от дальнейших признаний, если он намеревался сделать их. Этот вопрос необходимо прояснить, прежде чем затрагивать все остальные вопросы. А тем временем, чтобы не тратить впустую время трибунала, я приказываю заключенной воспользоваться этой возможностью и рассказать о себе все то, что она желает сообщить суду.
— Велите ему молчать!
— Выведите его из суда!
— Засуньте ему кляп!
— Отправьте его на гильотину!
Эти крики послышались среди зрителей, едва председатель договорил. Все они касались Трюдена, который сделал последнюю отчаянную попытку заставить сестру замолчать; зрители заметили эту попытку.
— Если заключенный скажет сестре еще хоть слово, выведите его, — велел председатель конвойным у помоста.
— Прекрасно! Наконец-то мы ее послушаем. Тише, тише! — закричали женщины, поудобнее устроились на скамьях и приготовились вернуться к шитью.
— Роза Данвиль, суд желает выслушать вас, — сказал председатель, положил ногу на ногу и вольготно откинулся в своем просторном кресле.
Последние несколько минут, несмотря на весь гомон и сумятицу, Роза простояла в той же позе, с тем же странным окаменелым выражением, которое изменилось лишь раз. Когда ее муж прошел к судейскому столу и остановился там в полном одиночестве, ее губы чуть дрогнули, а к щекам ненадолго прилила и тут же схлынула краска. Но лишь на миг: Роза еще никогда не была такой бледной и неподвижной, еще никогда не была так не похожа на себя прежнюю, как сейчас, когда она смотрела на председателя и произносила свою речь: