— Я желаю последовать примеру брата и сделать свое собственное признание, как он сделал свое. Я предпочла бы, чтобы он говорил за меня, но он по великодушию своему не скажет ничего, кроме того, что, по его мнению, спасет меня от общей с ним участи. А я отказываюсь спасаться, если он не спасется вместе со мной. Куда бы он ни отправился, когда покинет это место, я последую за ним, что бы ни пришлось ему вынести, я тоже вынесу, а если ему суждено умереть, я уверена, Господь даст мне сил безропотно умереть вместе с ним!
Она на миг умолкла, едва не обернулась к Трюдену, но тут же опомнилась и продолжила:
— Я хочу разделить обвинения, выдвинутые против брата, и поэтому заявляю следующее. Некоторое время назад он сказал мне, что видел в Париже мать моего мужа в одежде бедной женщины, говорил с ней и вынудил признаться, кто она такая. До этого времени все мы были убеждены, что она покинула Францию, поскольку придерживается старомодных представлений, которых сейчас придерживаться опасно, — покинула Францию еще до нашего приезда в Париж. Она сказала моему брату, что и правда добралась до Марселя (в сопровождении старого верного слуги ее семейства, который помогал ей и оберегал ее), но там у них возникли непредвиденные трудности, отчего они не смогли поехать дальше, и она сочла это знаком свыше не покидать сына, которого любит всем сердцем и с которым совсем не хотела расставаться. Не пожелав пережидать в изгнании, пока не настанут более спокойные времена, она решила отправиться в Париж и здесь затеряться, зная, что ее сын тоже собирается сюда. Она взяла фамилию старого верного слуги, который и здесь отказался оставлять ее без попечения, и решила обречь себя на жизнь в полнейшей тайне и уединении, наблюдать за карьерой сына, ничем не выдавая себя, и быть готовой в любую минуту открыться ему, когда благодаря переменам в общественной жизни мать и ее обожаемое дитя снова смогут воссоединиться, ничего не опасаясь. Мой брат решил, что подобный образ действий ставит под угрозу всех — и ее саму, и ее сына, и честного старика, готового отдать жизнь за свою госпожу. Я тоже так подумала — и в недобрый час сказала Луи: «Не попытаться ли вам тайно отослать мать моего мужа за границу и на сей раз проследить, чтобы верный слуга все-таки вывез ее из Франции?» Я совершила ошибку, когда попросила брата об этом, ведь я действовала из эгоистических побуждений, связанных с моей семейной жизнью, которая не была особенно счастливой. Я не сумела вызвать теплых чувств у мужа, и он скверно обращался со мной. Мой брат, который всю жизнь любил меня гораздо сильнее, чем я, увы, заслуживаю, — мой брат знал, что я не вижу от мужа доброго обращения, и стал тем добрее ко мне. Это вызвало их взаимную неприязнь. Когда я просила брата сделать для меня то, о чем я рассказала, расчет мой был таков: если мы вдвоем спасем мать моего мужа, не подвергнув опасности его самого, и не дадим ей подставить под удар саму себя и своего сына, то потом, когда настанет пора посвятить моего мужа в то, что мы сделали, он увидит нас в новом, лучшем свете. Тогда я показала бы ему, насколько заслуживаю его любви, а Луи показал бы, насколько заслуживает его благодарности, и наша семья стала бы наконец счастливой, и мы втроем зажили бы в любви и согласии. Так думала я, а когда сказала об этом брату и спросила, опасное ли это предприятие, он по доброте своей и по снисходительности ко мне ответил: «Нет». Он с детства приучил меня принимать его жертвы ради моего счастья, и поэтому я позволила ему подставить себя под удар, чтобы помочь мне в моей невинной домашней интриге. Теперь я горько сожалею об этом и всем сердцем прошу брата о прощении. Если его оправдают, я постараюсь показать себя более достойной его любви. Если его сочтут виновным, я тоже отправлюсь на эшафот и умру вместе с братом, который отдал жизнь ради меня.
Она закончила так же спокойно, как и начала, и снова посмотрела на брата.
Теперь, когда она отвернулась от судей, на глаза ей набежали слезы, а в лице проступила прежняя мягкость черт и нежность выражения. Трюден позволил ей взять его за руку, но словно нарочно избегал ее встревоженного взгляда. Он понурил голову, тяжело дышал, черты его помрачнели и исказились, будто от приступа острой физической боли. Он согнулся и, опершись локтем на ограждение, закрыл лицо рукой — и только тогда подавил набиравшие силу муки, только тогда загнал обратно в сердце жгучие слезы. Собравшиеся молча выслушали Розу и продолжали безмолвствовать, когда она договорила. Мало кому из заключенных народ времен Террора оказывал подобную честь.