С этими словами он показал на Трюдена, затем ударил себя кулаком в грудь, затем сложил руки и сурово оглядел скамьи, где сидели зрители.
— Так вы утверждаете, что, когда доносили на Трюдена, знали, что он втайне пытается помочь вашей матери сбежать? — воскликнул председатель.
— Утверждаю, — отвечал Данвиль.
Услышав это, председатель выронил перо, а его сотрудники вскинулись и в ошеломленном молчании переглянулись.
«Чудовище, чудовище!» — пронеслось по толпе заключенных на помосте, и этот ропот перекинулся и на зрителей, которые снова и снова повторяли это обвинение, и самая пламенная республиканка со скамей наконец-то сошлась во мнениях с самой надменной аристократкой с помоста. Даже в этой области, где любые противоречия особенно остры, даже в эту эпоху, когда любая вражда была особенно непримирима, одного дуновения Природы оказалось довольно, чтобы напомнить о том, что издревле ценилось превыше всего, и пробудить материнский инстинкт, на котором вырос весь род человеческий.
Ломак был среди тех немногих, кто сразу увидел, какое воздействие оказал ответ Данвиля на ход процесса. Его землистое лицо побелело, когда он поглядел на помост с заключенными.
— Они пропали, — пробормотал он про себя, двинувшись прочь из толпы. — Пропали! Ложь, которая спасла голову этого негодяя, не оставляет им ни тени надежды. Нет смысла слушать приговор, мерзостное самообладание Данвиля отправило их на гильотину! — И он выскочил за дверь у помоста, за которой была комната, где подсудимые ожидали решения по своему делу.
Роза снова уронила голову на плечо брата. Задрожав от слабости, она оперлась на руку, которой Трюден ее поддерживал. Одна из женщин на помосте попыталась помочь Трюдену и обратилась к Розе со словами утешения, но предательство мужа, похоже, парализовало ту до самого сердца. Она прошептала брату на ухо:
— Луи! Я готова умереть — ничего больше не остается мне после такого нравственного падения: ведь я любила этого человека!
После этого она устало закрыла глаза и не произнесла больше ни слова.
— Последний вопрос, и можете быть свободны, — обратился между тем председатель к Данвилю. — Вы знали о причастности вашей жены к замыслу ее брата?
Данвиль ненадолго задумался, вспомнив, что в суде присутствуют те, кто своими глазами видел и слышал, как он вел себя и какие слова говорил в ту ночь, когда его жену арестовали, и решил на сей раз ограничиться правдой.
— Мне ничего не было известно об этом, — отвечал он. — Я могу привести в свою защиту показания свидетелей, которые подтвердят, что виновность моей жены была обнаружена во время моего отъезда из Парижа.
Сколь ни был он бессердечен и самоуверен, отклик зрителей на предыдущее выступление потряс его до глубины души. Теперь он говорил тихо, стоя спиной к зрителям, и снова уставился на зеленое сукно на столе перед собой.
— Подсудимые, хотите ли вы что-то возразить или привести какие-либо свидетельства, которые опровергли бы заявление гражданина Данвиля, снявшее с него все подозрения? — спросил председатель.
— Он снял с себя подозрения самой омерзительной ложью, — ответил Трюден. — Если бы его мать удалось найти и привести сюда, ее показания подтвердили бы это.
— Готовы ли вы подтвердить свое заявление другими доказательствами? — уточнил председатель.
— Не готов.