Ломак припустил со всех ног, лишь бы не слышать болтовни вдовы Дюваль, свернул с большой дороги на тропу за грудой камней, перешел ручей и очутился у старой водяной мельницы. Рядом стоял домик — простое неказистое строение с полоской сада перед ним. Острые глаза Ломака отметили изящное расположение цветочных клумб и нежную белизну занавесок за узкими окошками с дешевыми стеклами.
— Должно быть, здесь, — прошептал он и постучал в дверь набалдашником трости. — Следы ее рук видны еще из-за порога.
Дверь отворилась.
— Прошу прощения, не здесь ли живет гражданин Морис… — начал было Ломак, не сразу различив, кто стоит перед ним в тесной, темной прихожей.
Однако договорить он не успел: его схватили за руку, забрали у него ковровый саквояж, и знакомый голос воскликнул:
— Добро пожаловать! Тысячу тысяч раз добро пожаловать! Наконец-то! Гражданина Мориса нет дома, зато здесь теперь живет Луи Трюден — и он на седьмом небе от счастья снова видеть самого близкого, самого дорогого своего друга!
— Вас и не узнать. Как вы переменились к лучшему! — воскликнул Ломак, когда они вошли в гостиную.
— Не забывайте, вы видите меня после нескольких лет свободы от забот. С тех пор как я поселился здесь, я начал крепко спать по ночам и перестал бояться, что будет утром, — отвечал Трюден.
С этими словами он вышел в коридор, к подножию единственной в доме лестницы, и крикнул:
— Роза! Роза! Идите сюда! К нам наконец-то приехал друг, которого вы хотели повидать больше всех!
Она тут же откликнулась. Искренняя дружеская теплота ее приветствия, твердая решимость, с которой она после первых расспросов помогла гостю снять пальто, настолько обрадовали и смутили Ломака, что он не знал, куда повернуться и что сказать.
— Одинокому старику вроде меня принять такое даже труднее — в приятном смысле… — Тут он осекся, поскольку уже собрался прибавить: «…чем вашу неожиданную обходительность много лет назад, когда вы приберегли для меня кофе», но сообразил, что́ за волну воспоминаний способен всколыхнуть даже подобный пустяк, и счел за лучшее промолчать.
— Труднее чем что? — спросила Роза и повела его к креслу.
— Ах! Потерял мысль. Должно быть, у меня уже старческое слабоумие! — сконфузился Ломак. — Все не привыкну к удовольствию снова видеть ваше доброе лицо.
Смотреть в это лицо теперь и правда было одно удовольствие, особенно если учесть, каким видел его Ломак в прошлый раз. Три года покоя не возвратили Розе юной прелести, которую она навсегда утратила в дни Террора, однако исцеление оставило по себе и внешние благоприятные следы. К ней не вернулись ни девическая округлость щек, ни девическая нежность румянца, но глаза снова обрели почти всю прежнюю мягкость, а общее выражение — обезоруживающее обаяние. Если на лице Розы и читалась скрытая грусть, если ее манера держаться и отличалась подчеркнутым спокойствием, все это было милым и безобидным и скорее говорило о прошлом, нежели о настоящем.
Тем не менее, когда все они расселись, тревога и напряжение минувших дней словно бы вернулись на миг, поскольку Трюден серьезно посмотрел на Ломака и спросил:
— Какие новости из Парижа?
— Никаких, — отвечал тот, — зато прекрасные из Руана. Я случайно узнал — через человека, у которого служил уже после нашей последней встречи, — что ваш старый дом у реки снова сдается.
Роза вскочила с места:
— Ах, Луи, вот бы снова поселиться там! Что мой цветник? — спросила она у Ломака.
— Прежние хозяева превосходно ухаживали за ним, — отвечал тот.
— А лаборатория? — подхватил ее брат.
— Стоит по-прежнему, — отвечал Ломак. — Вот письмо со всеми подробностями. Не сомневайтесь, все, что сказано в письме, правда, поскольку его написал человек, которому поручено заниматься арендой дома.
Трюден схватил письмо и принялся жадно читать.
— Вполне нам по средствам, — заметил он. — После трехлетней экономии мы имеем право потратиться на большое удовольствие.
— Ах, какой это будет счастливый день, когда мы вернемся домой! — воскликнула Роза. — Скорее напишите своему другу и сообщите, что мы готовы снять дом, пока никто нас не опередил! — попросила она Ломака.