— Ему нельзя верить! — закричал Данвиль, впервые подав голос, и наградил Ломака взглядом, полным смертельной ненависти. — Он служил полицейским агентом при Робеспьере!
— И именно поэтому способен ответить на вопросы, относящиеся к судебным процедурам при Робеспьере, — заметил бывший главный агент, не теряя профессионального самообладания.
— Верно! — воскликнул генерал. — Этот человек прав, давайте выслушаем его.
— Вы здесь ничем не поможете, предоставьте все мне, — сказал Ломак Трюдену. — Лучше всего, если говорить буду я. Я присутствовал на суде над гражданином Трюденом и его сестрой, — громко обратился он к собравшимся. — Они попали под трибунал по доносу гражданина Данвиля. Данвиль не имел представления о подлинной природе обвинений, выдвинутых против Трюдена и его сестры, пока подсудимый сам не сделал признание — я могу ручаться за это. Когда стало известно, что брат с сестрой тайно помогали этой даме бежать из Франции, а следовательно, угроза нависла над самим Данвилем, я своими ушами слышал, как он отвел эту угрозу ложным утверждением, будто бы с самого начала знал о замысле Трюдена…
— То есть он перед судом заявил, что донес на этого человека, зная, что тот пытается спасти его мать, и в итоге этот человек попал под трибунал? — перебил генерал. — Вы это хотите сказать?
— Да, — отвечал Ломак. Собравшиеся не сдержали приглушенных возгласов ужаса и возмущения. — Сохранились протоколы трибунала, которые подтвердят истинность моих слов, — продолжил он. — Касательно спасения гражданина Трюдена и его сестры от гильотины — оно было стечением политических обстоятельств, которому тоже при необходимости найдутся живые свидетели, и отчасти результатом некоторых моих действий, о которых сейчас нет нужды распространяться. И наконец, касательно нашего решения сохранить в тайне всё последовавшее за спасением, прошу обратить внимание, что мы нарушили эту тайну, стоило нам узнать о предстоящих здесь событиях, и хранили ее только до сей поры; это было понятной и естественной мерой предосторожности со стороны гражданина Трюдена. По тем же мотивам мы сейчас предпочитаем уберечь его сестру от присутствия в этой комнате, поскольку для нее это чревато потрясением. Кто, обладающий хотя бы зачатками сострадания, подвергнул бы ее опасности еще раз взглянуть на такого супруга? — Он обернулся и указал на Данвиля.
Никто из присутствующих не успел ничего сказать, как глухой страдальческий вопль: «Моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — приковал все взоры сначала к старику Дюбуа, а затем к мадам Данвиль.
Когда Ломак начал свою речь, мадам Данвиль держалась за стену, но теперь стояла совершенно прямо. Она молчала и не двигалась. Ни одна из легких нарядных лент в ее растрепанной прическе даже не пошелохнулась. Старый верный Дюбуа упал на колени рядом с ней и целовал ее ледяную правую руку, гладил ее и все повторял тихо и скорбно: «О моя госпожа! Моя дорогая, дорогая госпожа!» — но мадам Данвиль, похоже, и не замечала его. Лишь когда ее сын шагнул к ней, она словно очнулась от этого смертельного транса, вызванного душевной болью. Медленно подняла свободную руку и знаком остановила Данвиля. Он повиновался ее жесту и не осмелился подать голос. Она снова махнула рукой — и ее помертвевшее лицо исказилось судорогой. Губы дрогнули, и она заговорила:
— Сударь, сделайте мне последнее одолжение, помолчите. Нам с вами отныне нечего сказать друг другу. Мои предки — люди благородные, я вдова человека чести. Вы предатель и лжесвидетель, существо, от которого всякий уважающий себя человек отвернется с презрением. Я отрекаюсь от вас. Публично, в присутствии всех этих господ, я заявляю: у меня нет сына.
Она повернулась к нему спиной и, поклонившись всем присутствующим со старомодной церемонностью минувших времен, медленно и твердо двинулась к выходу. На пороге она обернулась, и напускная доблесть покинула ее. Мадам Данвиль тихо, сдавленно вскрикнула, стиснула руку старого верного слуги, который не отходил от нее, и он подхватил ее в объятия, а ее голова упала ему на плечо.
— Помогите ему! — приказал генерал столпившимся у двери слугам. — Помогите отнести ее в соседнюю комнату.
Старик оторвал взгляд от госпожи и с подозрением посмотрел на тех, кто хотел помочь ему. Его вдруг охватила ревность, и он замотал головой.
— Домой, она поедет домой, и я буду заботиться о ней! — воскликнул он. — Отойдите! Прочь! Никто, кроме Дюбуа, не достоин прикасаться к ней. Вниз! Вниз, в экипаж! У нее теперь нет никого, кроме меня, и я говорю: ее надо отвезти домой!