Мистер Гартуайт, когда мы вошли, встал у окна, не промолвив и слова. Я решил во всем потакать его молчаливому настроению и не стал задавать вопросов, а просто осмотрелся, чтобы получить все возможные сведения о характере и привычках хозяйки дома из обстановки комнаты (а комнаты зачастую предоставляют подобные сведения).
Прежде всего мне бросились в глаза два стола, заваленные книгами. Когда я подошел, то с удивлением обнаружил, что всемогущие периодические издания наших дней, чья сфера практически не знает пределов и чьи читатели даже сегодня исчисляются миллионами, на столах мисс Уэлвин представлены не были. Ничего современного, ничего злободневного из мира книг. Ни один из томов, которые я просмотрел, не мог щегольнуть ни библиотечной отметкой, ни броским новомодным переплетом из золоченой ткани. Все произведения, которые я брал в руки, были написаны по меньшей мере пятнадцать-двадцать лет назад. Все гравюры на стенах (я перешел к ним сразу после книг) были сделаны с работ старых мастеров на библейские сюжеты; на пюпитре не было никаких сочинений, созданных позднее Гайдна и Моцарта. Что бы я ни рассматривал, все упорно рассказывало мне одну и ту же загадочную историю. Владелица всего этого жила в прошлом, жила среди старых воспоминаний и старых ассоциаций — добровольно отказалась от всего, что имело отношение к нынешнему дню. Очевидно, в доме мисс Уэлвин светское оживление, суматоха, «суетность» напрасно требовали внимания к себе — дела сегодняшние более не вызывали у нее отклика.
Пока все эти мысли пробегали у меня в голове, дверь открылась и появилась сама хозяйка дома.
Несомненно, расцвет для нее уже миновал — правда, как я выяснил впоследствии, миновал относительно недавно: выглядела она старше своих лет. Однако мне еще никогда не доводилось видеть лиц, сохранивших столько лучших черт юной женственной красоты, сколько у нее. Несомненно, горе оставило свою печать на этом прекрасном безмятежном лице, однако единственным его следом стало смирение. Выражение глаз осталось молодым — молодым, поскольку они лучились добротой, а главное — искренностью. Лишь ее волосы, которые уже подернулись сединой, и изможденные худые руки, а также тонкие морщины у губ и печальное спокойствие в глазах выдали мне ее подлинный возраст, а кроме того, показали, что она знала много горестей, которые удалось преодолеть, но не стереть из памяти. По одному ее голосу, по какой-то особенной робости его негромкого ровного тона легко было догадаться, что на ее долю, должно быть, выпали страдания, которые не смогли сломить ее благородную натуру, но больно ранили ее.
Мистер Гартуайт и хозяйка дома встретились, можно сказать, словно брат и сестра; было ясно, что у их нежной дружбы давняя история. Визит наш был кратким. Беседа не вышла за рамки светских тем, подходящих к случаю. Поэтому я составил мнение о мисс Уэлвин на основании увиденного, а не услышанного. И пусть она глубоко заинтересовала меня — гораздо глубже, чем я мог бы выразить подобающими словами, — не стану утверждать, будто мне не хотелось поскорее уйти, когда мы поднялись и попрощались. Хотя на протяжении всего нашего разговора хозяйка Гленвит-Грейндж держалась со мной донельзя учтиво и приветливо, у меня все равно сложилось впечатление, будто ей лишь с некоторым усилием удается в моем присутствии преодолевать печаль и замкнутость, которые столь часто овладевали ей. И, должен признаться, раз или два я слышал подавленный полувздох и видел, как моя собеседница на миг уходит в себя, но затем усилием воли возвращается к беседе, — и тогда я ощущал смутную неловкость своего положения, и это смущало меня и заставляло усомниться, стоило ли мне, незнакомцу, соглашаться, чтобы меня ввели в этот дом, где новые лица не могут вызвать ни интереса, ни любопытства, где никогда не будет места новым симпатиям и никогда не завяжется новая дружба.