После рождения второго ребенка миссис Уэлвин сразил какой-то недуг, название которого я не сумел запомнить, поскольку недостаточно сведущ в медицине. Знаю только, что она оправилась от него неожиданно скоро, на сторонний взгляд, но затем болезнь вернулась, нанесла роковой удар, и миссис Уэлвин умерла медленной мучительной смертью. Мистер Уэлвин (который в последующие годы имел обыкновение похваляться, что будто бы брак его был «союзом двух любящих сердец») был и в самом деле привязан к жене, пусть и по-своему, глупо и поверхностно, и тяжко страдал — насколько был способен тяжко страдать человек его склада — и в последние дни ее болезни, и в тот страшный час, когда врачи единодушно признали, что придется оставить всякую надежду. Каждый раз, когда миссис Уэлвин заговаривала о своей приближающейся кончине, мистер Уэлвин принимался безудержно рыдать и бывал вынужден удалиться из комнаты больной. Последние торжественные слова умирающей женщины, самые важные распоряжения, которые она могла оставить, самое нежное утешение для тех, кто любил ее и кого она покидала, были излиты не мужу, а ребенку. С самого начала болезни миссис Уэлвин Ида потребовала, чтобы ей разрешили постоянно находиться в комнате больной: почти ничего не говорила и ничем не выказывала ни страха, ни горя, пока ее правдой или неправдой не выводили оттуда, и вот тогда рыдала до того истерически, до того безутешно, что ее не могли успокоить никакие увещевания, никакие доводы, никакие приказы, короче говоря, ничего, кроме разрешения вернуться. Мать была ее подругой по играм, ее постоянной спутницей, самой близкой и дорогой ее наперсницей, и память об этом, по всей видимости, не позволяла девочке поддаться отчаянию, а давала силы верно и отважно оставаться у постели умирающей до самого конца.
Когда прощальный миг миновал, а мистер Уэлвин, для которого необходимость присутствовать на похоронах жены оказалась непосильным потрясением, покинул поместье и уехал к дальним родственникам на другой конец Англии, Ида, которую он желал бы забрать с собой, упросила его разрешить ей остаться. «Перед смертью мама взяла с меня слово, что я буду добра к сестричке Розамунде, как мама была добра ко мне, — просто и серьезно сказала она, — а она за это разрешила мне побыть здесь и посмотреть, как ее опустят в могилу». В это время в доме жили тетушка миссис Уэлвин и старый преданный слуга, которые понимали Иду значительно лучше отца и убедили его не увозить ее. Я слышал, какое впечатление присутствие ребенка на похоронах произвело на мою мать и на всех, кто пришел проводить миссис Уэлвин в последний путь: мать говорила, что не забудет этого зрелища до самой смерти и не может вспоминать его без слез.
Должно быть, вскоре после этого я и увидел Иду в первый раз.
Помню, однажды летом, приехав домой на каникулы, я сопровождал мать, когда она отправилась с визитом в старый дом, который мы только что покинули. Было чудесное солнечное утро. В доме никого не оказалось, и мы прошли в сад. Когда мы приблизились вон к той лужайке по другую сторону от кустов, я сначала увидел девушку в трауре, которая сидела с книгой (должно быть, служанку), а затем девочку в черном платье, которая медленно двигалась нам навстречу по ярко-зеленой траве и держала перед собой младенца, — очевидно, она учила его ходить. По моим представлениям, девочка была еще мала для подобных занятий, а мрачное черное платье показалось мне неподобающе строгим одеянием для ее возраста, ведь она была совсем ребенок, и к тому же вдвойне уныло смотрелось на фоне залитой солнцем лужайки, где она стояла, — и потому при виде Иды я даже испугался и спросил у матери, кто это. В ответ она поведала мне печальную семейную историю, которую я сейчас пересказал вам. С похорон миссис Уэлвин прошло месяца три, и Ида по-своему, по-детски пыталась исполнить свое обещание и заменить мать маленькой Розамунде.
Об этом простом эпизоде я упоминаю лишь потому, что прежде, чем я перейду к содержательной части своего рассказа, вам необходимо понять, на чем строились отношения сестер с самого начала. Из всех прощальных слов, с которыми обращалась к дочери миссис Уэлвин, ничего не повторяли чаще и ни о чем не напоминали настойчивей, чем о словах, которые вверили маленькую Розамунду любви и заботам Иды. Люди непосвященные нередко считали эту полную, всестороннюю ответственность, которую умирающая мать, как нам было известно, возложила на ребенка всего лишь одиннадцати лет от роду, не более чем свидетельством отчаянной жажды ухватиться даже за самые жалкие поводы для утешения, жажды, которую столь часто вызывает приближение смерти. Однако этот эпизод доказывал, что подобное доверие, совершенно неуместное на первый взгляд, вовсе не было растрачено впустую, — это бремя, возложенное на плечи Иды, пусть даже юные и хрупкие, оказалось ей по силам. Вся дальнейшая жизнь этой девочки стала одним благородным доказательством, что умирающая мать не напрасно полагалась на нее и она достойно исполнила волю миссис Уэлвин. Эта простая картина, которую я вам описал, в полной мере предвещала новую жизнь для двух сестер, оставшихся без матери.