Шло время. Я окончил школу, отправился в колледж, поехал в Германию и прожил там несколько лет, поскольку хотел выучить немецкий. Всякий раз, когда я приезжал домой и спрашивал об Уэлвинах, ответ был почти всегда одинаков. Мистер Уэлвин регулярно давал обеды, регулярно исполнял обязанности мирового судьи, регулярно предавался развлечениям фермера-любителя и страстного охотника. Его дочери были неразлучны. Ида оставалась все той же — странной, тихой, замкнутой девочкой — и по-прежнему (поговаривали в округе) «баловала» Розамунду, как только слишком добрая старшая сестра может баловать младшую.
Сам я время от времени заходил в Грейндж во время каникул, когда мне случалось бывать поблизости, и мог своими глазами проверить, верна ли картина тамошней жизни, которую мне обрисовали. Помню двух сестер, когда Розамунде было четыре-пять лет; уже тогда Ида виделась мне скорее матерью, чем сестрой. Она выносила мелкие капризы Розамунды, которые сестры обычно не выносят. На удивление терпеливо вела себя на уроках, старательно скрывала усталость, наверняка одолевавшую ее в часы игр, гордилась, когда отмечали красоту Розамунды, радовалась поцелуям сестры всякий раз, когда той приходило в голову поцеловать ее, проворно отмечала все, что Розамунда делала, и внимательно слушала все, что та говорила, даже когда в комнате были гости, — словом, на мой юношеский взгляд, разительно отличалась ото всех старших сестер в других семьях, где меня принимали.
Еще мне помнится, как Розамунда, уже взрослая девушка, с нетерпением предвкушала сезон в Лондоне, где она будет представлена ко двору. Тогда она была очень красива, значительно красивее Иды. О ее «достижениях» судачили по всей нашей округе. Едва ли кто-то из тех, кто рукоплескал ее пению и музицированию, восхищался ее акварелями, восторгался ее беглым французским и поражался живости ее ума, когда она читала по-немецки, представлял себе, насколько мало она обязана изысканной ученостью и проворством пальцев своей гувернантке и учителям и насколько много — старшей сестре. Ведь это Ида придумывала, как увлечь Розамунду, когда та ленилась, это Ида помогала ей с самыми трудными уроками, это благодаря нежным стараниям Иды Розамунда избавилась от забывчивости, когда корпела над книгами, от фальшивых нот, когда садилась за фортепиано, от дурного вкуса, когда брала в руки кисти и карандаш. Только благодаря Иде родились все эти чудеса — и единственной наградой за все эти тяжкие труды служили для Иды случайные теплые слова, сорвавшиеся с губ сестры, впрочем других наград она и не желала. Розамунда не была ни холодной, ни неблагодарной, просто унаследовала отцовскую заурядность и легкомысленный характер. Она до того привыкла, что всем обязана сестре, привыкла перекладывать даже самые пустячные трудности на плечи Иды, всегда готовой помочь, привыкла обращаться к ней с любыми желаниями — ведь Ида по доброте душевной не отказывала ей ни в чем, — что не могла оценить по достоинству глубокую, преданную любовь, предметом которой была. Когда Ида отказала двум завидным женихам, Розамунда удивилась не меньше, чем самые дальние знакомые, которые не могли взять в толк, почему старшая мисс Уэлвин, по всей видимости, решила остаться старой девой.
Ида сопровождала отца и сестру во время поездки в Лондон, о которой я уже упомянул. Если бы Ида прислушивалась к собственным желаниям, она осталась бы в поместье, но Розамунда объявила, что без сестры в городе будет по двадцать раз на дню чувствовать себя беспомощной и потерянной. В характере Иды было приносить себя в жертву тем, кого она любила, и в большом, и в малом. Любовь заставляла ее удовлетворять малейшие капризы Розамунды с той же бездумной готовностью, с какой она оправдывала самые непростительные ее недостатки. Поэтому Ида отправилась в Лондон с радостью и гордо наблюдала все мелкие победы, одержанные сестрой, и выслушивала — и не уставала выслушивать — все хвалы, которые расточали красоте Розамунды восхищенные друзья.
В конце сезона мистер Уэлвин с дочерьми вернулись ненадолго в поместье, после чего снова покинули дом, поскольку решили провести вторую половину осени и начало зимы в Париже.