Впрочем, довольно о монастыре и о работе, которая мне там предстояла. Теперь мне не терпелось узнать, как именно будут соблюдаться строгие условия, о которых меня предупредили. В первый день моим стражем в приемной стала сама мать настоятельница — суровая, молчаливая женщина фанатичного вида, явно решившая запугать и смутить меня и в полной мере достигшая своей цели. На второй день ее сменил на посту духовник монастыря — мягкий, меланхоличный, с манерами джентльмена; с ним я вполне поладил. На третий день в качестве надзирательницы ко мне прислали сестру-привратницу — грязную, угрюмую, глухую старуху, которая с утра до вечера вязала чулок и жевала фиалковый корень. На четвертый день на часах рядом с драгоценным Корреджо стояла монахиня средних лет, к которой, как я подслушал, обращались «мать Марта»; этим список моих соглядатаев и ограничился. Мать Марта, сестра-привратница, духовник и настоятельница сменяли друг друга с армейской регулярностью, пока я не нанес последний мазок на свою копию. Я находил кого-то из них уже на месте, когда входил в приемную по утрам, и оставлял в кресле для часовых каждый вечер, когда отправлялся восвояси. Если в монастыре и были молодые и красивые монахини, мне на глаза не попадались даже краешки их облачений. От дверей до приемной и от приемной до дверей — этим и ограничились мои впечатления от внутреннего устройства монастыря.
Единственной из моих надзирателей, с кем мне удалось свести подобие знакомства, была мать Марта. Внешность ее была лишена привлекательных черт, но она была женщина простая, добродушная, любительница посплетничать и любопытная сверх всякого вероятия. Она провела в обители всю жизнь, совершенно свыклась с монастырским укладом, ничуть не возражала против однообразия своих занятий, отнюдь не стремилась повидать мир своими глазами, однако, с другой стороны, жадно впитывала все сведения о нем от других. Не было ни одного вопроса обо мне самом, о моей жене, детях, друзьях, профессии, доходе, разъездах, любимых развлечениях и даже любимых грехах, который женщина могла бы задать мужчине и который не задала бы мне мать Марта своим тишайшим, нежнейшим голоском. В том, что касалось ее призвания свыше, она обладала глубокими разносторонними познаниями, но во всем прочем была сущее дитя. Я постоянно ловил себя на том, что разговариваю с ней точь-в-точь как дома со своими дочками.
Надеюсь, никто не подумает, будто такое мое описание унизительно для бедной монахини. Я никогда не перестану от всей души благодарить мать Марту по двум причинам. Она была единственной в монастыре, кто искренне стремился, чтобы ее присутствие в приемной было для меня по возможности приятным, и по доброте своей рассказала мне историю, с которой я намерен познакомить читателя на этих страницах. За это я в большом долгу перед матерью Мартой и не собираюсь об этом забывать.
Обстоятельства, при которых я услышал эту историю, можно передать в немногих словах.
Я впервые в жизни видел монастырскую приемную, и ее убранство было мне в новинку. Когда я вошел в свою импровизированную мастерскую, то огляделся с интересом. Мало что могло пробудить здесь чье-то любопытство. Пол был застелен дешевыми ковриками, потолок побелен обычной известкой. Обстановка была самая простая; в задней части стояли скамья для молитвы и дубовый книжный шкаф, покрытый изысканной резьбой и сплошь инкрустированный бронзовыми крестиками; больше здесь не нашлось полезных предметов, носивших отчетливые черты монастырского быта. Что до украшений, я не сумел оценить их по достоинству. Висевшие по стенам раскрашенные гравюры с изображениями святых с золочеными круглыми, будто тарелки, нимбами вокруг головы не вызвали у меня ни малейшего интереса; я не углядел ничего особенно впечатляющего в двух простых маленьких алебастровых чашах для святой воды, прикрепленных одна у двери, другая над камином. Признаться, единственным предметом обстановки, показавшимся мне хоть сколько-нибудь любопытным, было старое, источенное жучком деревянное распятие, выполненное в самой грубой манере и висевшее в простенке между окнами. Подобную нелепую, топорную поделку, пожалуй, не стоило бы выставлять напоказ в этой чистенькой комнате, и поэтому я заподозрил, что с распятием связана какая-то история, и решил при первом же случае поговорить об этом со своей приятельницей-монахиней.
— Мать Марта, — сказал я, дождавшись паузы в лавине милых наивных вопросов, которыми она меня, по своему обыкновению, осыпала, — я смотрел на то грубое старинное распятие между окнами и решил — наверняка эта диковина…