Помимо скамей у очага и кровати, в комнате из мебели был только простой деревянный стол, на котором лежала краюха черного хлеба и нож и стоял кувшин с сидром. По стенам и на деревянной перегородке, разделявшей комнату пополам, висели старые сети, бухты каната, рваные паруса. В щелях между гнилыми стропилами и старыми досками, составлявшими пол амбара над комнатой, торчали солома и ячменные колосья.
Всю эту обстановку и обитателей лачуги — единственных оставшихся в живых членов семьи рыбака — странно и дико освещало пламя очага и еще более яркий огонь смолистой лучины, которая горела рядом, воткнутая в щель в полене. Красно-желтый свет плясал на диковатом лице старика, лежавшего напротив очага, и временами вспыхивал на фигурах девушки, Габриэля и двух девочек; вздымались и опадали огромные мрачные тени, то густея, то тая на стенах, словно видения тьмы, кишащей сверхъестественной жизнью, а густой мрак снаружи, за окном без занавесок, был словно стена непроницаемой черноты, навеки сомкнувшаяся вокруг лачуги рыбака. Ночная сцена в лачуге была столь же дикой и страшной, сколь и ночная сцена за ее стенами.
Все собравшиеся в комнате, такие разные, долго молчали и даже не смотрели друг на друга. Наконец девушка повернула голову и прошептала что-то на ухо Габриэлю.
— Перрина, что ты говоришь Габриэлю? — спросила девочка напротив, воспользовавшись случаем нарушить отчаянное молчание, которое хранили все вокруг, вдвойне отчаянное для ребенка ее возраста.
— Я напомнила ему поменять повязку на руке, — просто ответила Перрина, — и еще раз повторила, что ему нельзя больше играть в это ужасное Soule.
Старик пристально следил за разговором внука с Перриной. Нежный голос юной девушки заглушили его сиплые, замогильные стоны — раз за разом повторял старик одни и те же страшные слова:
— Утонули! Утонули! И сын, и внук — оба утонули! Оба утонули!
— Тише, дедушка, — сказал Габриэль. — Нам еще рано терять надежду. Да защитят их Господь и Пресвятая Дева! — Он посмотрел на фаянсовую статуэтку и перекрестился, остальные последовали его примеру, кроме старика.
Тот все возил руками по одеялу и повторял:
— Утонули, утонули!
— Ох, проклятое Soule! — простонал молодой человек. — Если бы не рана, я был бы с отцом. Тогда можно было бы спасти хотя бы бедного мальчика — ведь мы оставили бы его дома!
— Молчи! — донесся сиплый голос из постели. — Крики умирающих громче шума моря, дьявол поет псалмы пронзительнее воя ветра! Молчи и слушай! Франсуа утонул! Пьер утонул! Слушай, слушай!
При этих его словах лачуга содрогнулась от яростного порыва ветра — содрогнулась до самого основания, и это заглушило все, даже оглушительный грохот волн. Задремавшая девочка проснулась и закричала от страха. Перрина, которая стояла на коленях рядом с возлюбленным и накладывала на его раненую руку свежую повязку, замерла, затрепетав с головы до ног. Габриэль взглянул в окно; он по опыту знал, какой бешеной силой обладают подчас ураганы, вроде теперешнего, дующие с моря, и горько вздохнул, пробормотав про себя: «Помоги им Господь, человек им уже не поможет!»