— Габриэль! — Голос, доносившийся из постели, звучал очень слабо и прерывисто.
Габриэль не услышал старика и не обратил на него внимания. Он пытался утешить и подбодрить девушку, сидевшую у его ног:
— Не бойся, любовь моя. — Он очень мягко и нежно поцеловал ее в лоб. — Здесь тебе ничто не грозит. Я же говорил, в такой вечер безумием было бы отпускать тебя домой в усадьбу. Когда устанешь, Перрина, можешь поспать в той комнате — поспи вместе с девочками.
— Габриэль! Братец Габриэль! — воскликнула одна из девочек. — Ой, посмотри на дедушку!
Габриэль бросился к постели. Старик с усилием сел, глаза его округлились, лицо окаменело от ужаса, руки судорожно потянулись к внуку.
— Белые Женщины! — пронзительно закричал он. — Белые Женщины! Там, в море, — могильщицы утопленников!
Дети с воплями ужаса бросились в объятия Перрины, и даже Габриэль не сдержал испуганного возгласа и отпрянул от кровати.
А старик все повторял:
— Белые Женщины! Белые Женщины! Открой дверь, Габриэль! Посмотри на запад, туда, где отлив оставил полосу сухого песка. Ты увидишь, как сияют они во тьме, ярко, словно молнии, царственные, словно ангелы, как реют они над морем, будто ветер, в длинных белых одеждах, как развеваются их седые волосы! Открой дверь, Габриэль! Ты увидишь, как они останавливаются и парят над местом, где утонули твой отец и брат, увидишь, как летят они к берегу, пока не достигнут полосы песка, увидишь, как они роют его босыми ногами и какие ужасные знаки подают они бурному морю, требуя выдать мертвецов. Открой дверь, Габриэль, — или я встану и открою ее сам, даже если это станет смертью для меня!
Габриэль побледнел, даже губы побелели, однако жестом показал, что послушается. Ему пришлось собрать все силы, чтобы не дать двери захлопнуться под напором ветра, когда он выглянул наружу.
— Видишь ли ты их, внук мой Габриэль? Говори правду, скажи мне, если видишь их! — закричал старик.
— Я не вижу ничего, кроме тьмы, непроглядной тьмы, — отвечал Габриэль, отпустил дверь, и она закрылась.
— О горе, горе! — простонал его дед и в изнеможении откинулся на подушки. — Это для тебя она тьма, а для того, кому дозволено видеть, сейчас светло, словно при свете молнии! Утонули, утонули! Молись за их души, Габриэль, — ведь я вижу Белых Женщин даже отсюда, с постели, и не смею молиться за них. Сын и внук утонули, оба утонули!
Молодой человек вернулся к Перрине и детям.
— Дедушке сегодня особенно нездоровится, — прошептал он. — Идите лучше спать, а я останусь приглядеть за ним.
Услышав это, они поднялись, перекрестились перед образом Пречистой Девы, по очереди поцеловали Габриэля и, не произнося ни слова, тихонько удалились в комнатку за перегородкой. Габриэль посмотрел на деда и увидел, что тот лежит неподвижно, с закрытыми глазами, словно уже уснул. Тогда юноша подбросил в огонь поленьев и сел рядом, приготовившись бодрствовать до утра.
Полон тоски был вой ночной бури, но еще тоскливее были мысли, одолевшие Габриэля в одиночестве, мысли, омраченные и искаженные жуткими суевериями его страны и его народа. Еще со времен смерти матери ему не давало покоя убеждение, будто над их семьей тяготеет проклятие. Когда-то они процветали, у них были деньги, они получили небольшое наследство. Но фортуна благоволила им лишь временно — последовала череда поразительных внезапных несчастий, одно за другим. Потери, неудачи, бедность, наконец, нищета совсем одолели их, а характер отца окончательно испортился, и даже старинные друзья Франсуа Сарзо говорили, что его и не узнать. И теперь все невзгоды минувших лет, неумолимо знаменовавшие полнейший упадок их семьи и дома, увенчались последним, самым страшным ударом — смертью. Судьба отца и брата более не оставляла сомнений, Габриэль знал это, вслушиваясь в рев бури и размышляя над дедовскими словами, ведь он не понаслышке знал, какие опасности таит море. И эта двойная утрата постигла его именно сейчас, когда приближался день его свадьбы с Перриной, именно сейчас, когда любое несчастье было еще и дурным знамением, именно сейчас, когда его особенно трудно будет перенести! Скорбь смешалась в его душе со скверными предчувствиями, о которых он не осмеливался даже подумать, когда мысли его блуждали между настоящим и будущим, и вот, сидя у камина в одиночестве, время от времени шепча заупокойную молитву, он едва ли намеренно смешивал ее с другой молитвой, выраженной его собственными простыми словами, — молитвой за здравие живых, молитвой за девушку, чья любовь была его единственным земным сокровищем, молитвой за осиротевших детей, которым он теперь станет единственной защитой.