Впрочем, так ли ей нужны письма брата, спрашивала себя еще и еще раз Диана. Почти все они были краткими и содержали крайне мало полезной для нее сейчас информации. Он рассказывал, чем занимается, но не делился своими мыслями или чувствами.
Она долго боялась себе в этом признаться, и теперь внезапное осознание ощутилось, как резкая пощечина. Неужели он был настолько в ней не уверен, что опасался раскрыться ей и свободно выразить в письмах то, что чувствовал? Она получала от него даже не письма, а так — записки. И это от будущего писателя, который мог часами писать в уединении вместо того, чтобы делать домашнее задание, играть в футбол за школьную команду или заниматься чем-то столь же респектабельным с точки зрения отца. Почему она раньше не видела, сколь многого не хватает в его письмах?
Бремя вины, которое она так долго выносила, сделалось вдруг нестерпимым; под его тяжестью она почувствовала желание опуститься на траву. Инстинктивно она закрыла глаза и вытянула руки перед собой.
— Брэд, — прошептала она. — Где ты? Вернись. Скажи, что прощаешь меня.
Где ты? Почему ты не пришел?
Даже сквозь плотно закрытые веки она видела, как он удаляется от нее медленным, ровным шагом, его силуэт тает на расстоянии, и затем он исчезает, так и не оглянувшись. Все ее мысли, чувства и желания устремились ему вслед. Вернись! Вернись! А если не можешь… хотя бы скажи мне почему!
Диана открыла глаза и ухватилась за ближайшую ветку, чтобы сохранить равновесие, пока не прошло внезапное головокружение. Если бы она еще немного простояла в этом трансе, могла попросту потерять сознание. Надо же быть такой идиоткой! Неужели она в самом деле могла надеяться, что призрачная рука дотронется до нее с любовью и одобрением? Да и не этого она хотела. Ей нужно было, чтобы он оказался жив — злой, разочарованный, непростивший, но только живой! И если нечто невидимое тянется к ней из потусторонней темноты, пусть это будет… Пусть это будет… кто угодно, только не ее брат!
Собака лежала тихо, положив голову на лапы, и пристально наблюдала за нею своими карими глазами. Позади ее массивного тела смутно виднелся третий надгробный камень, тень от веток деревьев гуляла по его изуродованной поверхности с надписью, которую невозможно было прочитать. Для кого предназначался камень: для мужчины или женщины? Для юноши или девушки? Неожиданно для себя она продекламировала:
Последнюю строчку вместе с ней прочитал мужской голос. На долю секунды все в ней вспыхнуло. Но это был всего лишь…
— А, Энди, это ты, — сказала она, обернувшись. — Не заметила, как ты подошел.
Его лучезарная улыбка померкла.
— Не хотел тебе помешать. Присядь. У тебя какой-то болезненный румянец на щеках.
— Куда же я сяду?
Энди указал на поваленное надгробие, но Диана покачала головой, и он удивленно спросил:
— Ты суеверна?
— Наверное. По крайней мере, есть вещи, которых я делать не могу.
— Джордж не стал бы возражать. А хоть и стал бы, пожаловаться некому. Хорошо, тебя устраивает это гнилое бревно?
Диана уселась рядом с ним.
— Когда я приходил сюда в последний раз, те же стихи читал один молодой человек, — объяснил Энди. — Не удержался и подхватил. Извини, если я…
— Ничего, — поторопилась она, не желая, чтобы разговор пошел в другом направлении. — А кто был тот молодой человек? Твой приятель?
— Да. Но пробыл он здесь недостаточно долго, чтобы стать мне другом. Он работал сначала у Уолта, а потом помогал мисс Массер. Интересный парень.
— Далеко не все знают стихи Эмили Диккинсон.
— К примеру, я. Помню только что-то хрестоматийное, что нас заставляли зазубривать в школе.
Диана улыбнулась. Его легкая болтовня успокоила ее окончательно, но ей хотелось вернуть его к прежней теме. Никаких усилий это ей не стоило. Редкий случай, когда так пригодилась привычка всех членов этой семьи говорить помногу и обо всем подряд.