Коннор не сразу понял, о чем речь. По словам Элдера, что, не оплошай он возле лачуги, Роберт не совершил бы такого.
Чувство вины. Коннор не обладал монополией на него в эту ночь.
— Вашей вины здесь нет, — прошептал он, но Элдер лишь отвернулся.
Эндрю несколько секунд не шевелился, не мог принять никакого решения.
— Выбрось пистолет, — сказал Роберт уже не так громко. — Зашвырни. Подальше.
Черт его побери. Голос почти скучающий.
Бездумно повинуясь, Эндрю бросил пистолет, словно подкову, оружие полетело в темноту и с глухим стуком исчезло.
— Замечательно. Ты моя марионетка, Эндрю. Буду дергать тебя за веревочки и наблюдать, как ты дрыгаешься. Мы поменялись ролями, не так ли?
— Роберт, — прохрипел Эндрю, понимая, что нужно говорить, договариваться, выкручиваться, — мы заключили сделку.
— Боюсь, я плохой бизнесмен.
И тут Эндрю охватил слепой страх, самый сильный в его жизни. Не стоило приезжать, не стоило пытаться спасти Эрику; он не создан для этого, он не герой, сейчас бы только уползти и спрятаться.
— Привез конверт? — спросил невидимый в темноте Роберт.
Будь этот псих на открытом пространстве, он разглядел бы его в трубу ночного видения. Значит, прячется за чем-то, за деревом или густыми кустами.
— Привез, спрашиваю?
Как ответить? «Да» — Роберт может застрелить его и забрать предмет своих желаний. «Нет» — может дать ему еще немного пожить. Даже несколько секунд казались неимоверно важными, важнее всего на свете.
— Нет, — ответил он.
— Лжешь.
Роковой выстрел близился. Эндрю это чувствовал. Надо что-то предпринимать.
Реакция у него быстрая. Если резко откатиться от приманки, броситься к ближайшим деревьям, укрыться за ними…
Да, верно, именно так и надо поступить.
Но он не мог пошевелиться в тисках страха, превратился в неподвижную, дрожащую, беспомощную массу.
— Ты привез его, — сказал Роберт.
Он близко, почти рядом, от силы в двадцати футах. Но где? На поляне сплошная тьма, луна скрылась за тучами. Ничего не видно.
— Ты любишь жену, — негромко продолжал Роберт, — и не сделал бы ничего способного осложнить ее положение. Покажи конверт.
Эндрю по-прежнему не мог шевельнуться, не мог думать.
Он считал себя жестким. Преступник должен быть жестким, а он был преступником много лет, продавал паи несуществующих кондоминиумов, сбывал поддельные произведения искусства претенциозным дилетантам. Считал себя безжалостным. Взять хотя бы, как он разделывался со злополучными противниками на теннисном корте — черт возьми, к концу второго сета они просили пощады. Считал себя умным, достаточно умным, чтобы оставить в дураках такого помешанного сукина сына, как Роберт Гаррисон, чтобы защищать все углы, предвидеть все подачи.
И во всех случаях ошибался.
Выстрел, внезапный, ужасающий, и покойник под Эндрю наконец изменил позу, когда пуля вошла в него с отвратительным мягким звуком.
Эндрю увидел появившуюся на воротнике его пальто рваную дыру.
— Делай, что говорю! — пронзительно выкрикнул Роберт.
Эндрю, ненавидя себя, заплакал.
Руки его копались в кармане пальто, силясь вытащить толстый, сложенный конверт. Беззвучные рыдания сотрясали плечи. Он был ничтожеством. Представлял собой слезливую тварь. Генри, раболепный управляющий банка, увидя его сейчас, поразился бы. У Эндрю в ушах зазвучал негромкий комментарий управляющего: «Это мистер Стаффорд. Один из наших лучших клиентов. И жалкий, трусливый слабак, вам не кажется?»
— Быстрее, — произнес своим безжалостным тоном Роберт.
Наконец конверт вылез из кармана. Эндрю развернул его непослушными пальцами. Слезы застилали ему глаза. В глубине горла раздавались странные бульканье и писк. В тех редких случаях, когда думал о смерти, он наделял ее каким-то величием. Представлял себе совсем не такой.
— Достань то, что внутри.
Роберт хочет удостовериться, что в конверте блузка. Что ж, логично. Он приготовил приманку. И должен не исключать вероятности, что его противник окажется не менее хитрым.
А когда увидит блузку, убедится, что она та самая…
Тогда все будет кончено. Он умрет, лежа на трупе, неспособный ни пошевелиться, ни придумать какую-то стратегию, ни хотя бы настроиться на возвышенную мысль.
И ведь все это делалось ради Эрики. С какой стати? Сейчас она ничего не значит для него. Он даже не может зрительно представить себе ее лицо и вспомнить голос. Наверное, он ее любил, но любовь — отвлеченное понятие, теоретическое, нереальное.