Роберт успел разглядеть в руке Коннора «кольт», испуганно подумать: «Откуда он взялся?» — а затем пошатнулся, пол накренился, стены в нахлынувшей жаре и необычности стали плавиться.
Он потряс головой. Не думалось. Обманчивые ощущения возникли и исчезли, оставив его одурелым, одурманенным, как при вдыхании дыма из жаровни, который приводил дух дельфийской пифии в тронный зал.
Кровь покрывала его пеленой. Во рту булькала горячая пена.
Ранен.
Да. Коннор ранил его.
А револьвер, который он только что поднял с пола…
Роберт, ища его, посмотрел на правую руку, она была пуста.
Он выронил оружие, должно быть, оно лежит где-то рядом, но там найти его так же невозможно, как на дне бездны.
Значит, он все-таки побежден. Умрет неочищенным, душа, запятнанная, оскверненная убийством матери, бывшей всеми матерями, всеобщей Матерью земли, луны и неба, мир ее утроба, ее утроба его могила…
Вздорные мысли. Его разум водоворот, клубящийся туман.
Но в этом кружении — одна ясная мысль, одна уверенность.
Он станет их добычей.
В смерти не будет избавления. Не будет ни укрытия, куда можно забиться, ни одиночества, ни перспективы облегчения.
Мучительницы загонят его в преисподнюю, их вопли сольются в конце концов с его воплями.
А может быть, нет.
Может быть, еще существует возможность.
У него есть нож.
Волны света струились и колебались вокруг. Сквозь искажающий все туман он видел Эрику, лежащую у его ног, распростертую на каменном полу.
Ифигения в священной роще. Андромеда на вершине утеса.
Связанная жертва на каменном алтаре. Его жертва.
Он тщательно исполнил все стадии ритуала. Нужно только завершить его. «Завершай!»
Роберт занес обеими руками нож.
И повалился вперед, на сестру, направляя лезвие к ее горлу.
Скорчась под столом, держа «кольт» обеими руками, Коннор наблюдал, как шатается Роберт с раной в груди.
Он не хотел больше стрелять. Эрика слишком близко, слишком рискованно.
Потом Роберт повернулся, сверкнул нож, и у Коннора не осталось выбора.
Он выстрелил, твердо держа «кольт» в руках и молясь о меткости.
Роберт подался вперед, Эрика лежала перед ним, нож опускался.
Жгучая боль в шее — вторая пуля — внезапная тьма.
Он услышал глухой лязг металла о камень и понял, что лезвие прошло мимо цели.
Силы покинули его. Он рухнул на что-то теплое, живое — тело Эрики — и потянул нож к себе.
Нож не двигался. Вонзился в известняковый пол.
Меч в камне, подумал Роберт. Испытание доблести. Кто может развязать гордиев узел?
Он развязал. Он, только он в современном мире видел сквозь наружную оболочку суть вещей.
И теперь — перед смертью — видел гораздо больше, калейдоскоп образов, поток узоров, причудливые сплетения, ошеломляющие своей сложностью, — все связано со всем, — истина открывалась в миллионе иносказаний, разных, но единых, и это было… прекрасно…
Визгливый, гневный вой вздымался внутри и вокруг него, но Роберт не слышал этого, он был ошеломлен целыми вселенными откровений, возникавших и исчезавших, словно мыльные пузыри, каждое было завершенным и обособленным, однако сливалось с другими в бесконечную цепь.
Вой превратился в голоса, пронзительные и торжествующие.
Их голоса.
Нет. Нет.
Роберт призвал на помощь проницательность, которой был наделен, стал цепляться за видения истины, но они рассеялись, исчезли, и остались только голоса.
Вот они громче.
Ближе.
— Уйдите, — пробормотал Роберт. — Оставьте меня в покое…
Душераздирающие голоса.
Смотрите, сестры, смотрите, как он извивается, змеей с перебитым хребтом.
Цепляется за жизнь, но тщетно, скоро он будет наш.
Наш для мести и воздаяния.
Целой вечности мучений, расплаты за кровь матери.
За преступление против всех матерей, против Матери, которая всеобщая Мать.
Неужели этот жалкий червь думал, что мы согласимся оставить его безнаказанным?
Он думает, что страдал, но и тысячи лет мучений будет мало.
Его ждут вечные муки от наших когтей, от наших свирепых клыков.
И наших пронзительных голосов — слушай их, несчастный, — слушай сейчас и до скончания времени…
Роберт слышал их. И ничего больше.
Звучали они то как голос его матери, Леноры, когда она рявкала на него в пьяной ярости, то как голос Шерри Уилкотт, обзывавшей его психом и позорной тварью, когда он убегал от пруда, где утонул отец. То как голоса мальчишек в школе, считавших его трусишкой, потому что он не хотел драться, трусишкой, потому что он один из всех учеников знал, что такое настоящее насилие, и страшился его.